Цистерна

УВАЖАЕМЫЕ ГРАЖДАНЕ СУДЬИ! Я ДОЛГО ДУМАЛ НАД ТЕМ, ЧТО МНЕ СЛЕДУЕТ СКАЗАТЬ В ЭТОМ МОЕМ ПОСЛЕДНЕМ СЛОВЕ… НО МНЕ ВНУШАЛИ С РАННЕГО ДЕТСТВА: ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ СМЯГЧАЕТ ТЯЖЕСТЬ ЗАСЛУЖЕННОЙ КАРЫ. И ВОТ ЗАЯВЛЯЮ ПРЯМО — ДА, Я ВИНОВЕН ПО СТАТЬЕ СЕМИДЕСЯТОЙ УГОЛОВНОГО КОДЕКСА — В ХРАНЕНИИ АНТИСОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, НО, БОЖЕ УПАСИ, НИКАК НЕ В ИЗГОТОВЛЕНИИ ИЛИ РАСПРО-СТРАНЕНИИ. Я МОГУ ТОЛЬКО ПОВТОРИТЬ ЕЩЕ РАЗ ТО, ЧТО ТВЕРДИЛ НА ПРОТЯЖЕНИИ СЛЕДСТВИЯ И УЖЕ ЗДЕСЬ ПО ХОДУ РАЗБИРАТЕЛЬСТВА: ПАПКА С НАДПИСЬЮ «ЦИСТЕРНА» ДОСТАЛАСЬ МНЕ СЛУЧАЙНО ОТ ПЛЕМЯН-НИЦЫ ДАЛЬНЕГО МОЕГО ЗНАКОМОГО ИВАНА ПЕТРОВИЧА ХОЛОДКОВА ПОСЛЕ ЕГО СМЕРТИ, КОТОРАЯ ПРОИЗОШЛА ПРОШЛОЙ ЗИМОЙ ОТ ВИРУСНО-ГО ГРИППА, ПЕРЕШЕДШЕГО В ДВУХСТОРОННЮЮ ПНЕВМОНИЮ… ПАПКА БЫЛА НАЙДЕНА В АРХИВЕ ПОКОЙНОГО И ПЕРЕДАНА МНЕ ПО ТОЙ ПРИЧИНЕ, ЧТО В ИХ СЕМЕЙСТВЕ Я ИЗВЕСТЕН КАК ПОКЛОННИК ИСКУССТВ И ИЗЯЩНОЙ СЛОВЕСНОСТИ…

Другие книги автора Михаил Викторович Ардов

Настоящая книга, принадлежащая перу известного мемуариста и бытописателя протоиерея Михаила Ардова, состоит из двух отдельных частей, из двух самостоятельных произведений - "Мелочи архи..., прото... и просто иерейской жизни" и "Узелки на память". Тут под

Сборник воспоминаний о жизни московского дома Н. А. Ольшевской и В. Е. Ардова, где подолгу в послевоенные годы жила Анна Ахматова и где бывали известные деятели литературы и искусства. Читатель увидит трагический период истории в неожиданном, анекдотическом ракурсе. Героями книги являются Б. Пастернак, Ф. Раневская, И. Ильинский и другие замечательные личности.

В книгу вошли повести «Легендарная Ордынка» протоиерея Михаила Ардова, «Table-talks на Ордынке» Бориса Ардова и «Рядом с Ахматовой» Алексея Баталова.

Мемуары Михаила Ардова посвящены событиям, которые будут интересны, наверное, всем. Ведь в Москве, в доме, где родился и рос автор, на «легендарной Ордынке», подолгу живала Анна Ахматова в семье его родителей, своих ближайших друзей, там бывали выдающиесяписатели XX века, там велись важные и шутливые разговоры, там переживались трагические события, и шла своим чередом жизнь. Перо Михаила Ардова даже в самом трагическом и безысходном «подчеркивает» жизнеутверждающее, находит смешное, являет героев минувшей культурной эпохи остроумцами и несгибаемыми личностями, снимает с них музейный лоск и глянец, насыщает живыми чертами.

Родилась я в девятьсот втором году, в первый день Пасхи, а на второй меня крестили. И была я третья у Тяти — Мария, Анна, потом я. А всего нас было не сосчитать.

Галина, Андрей, Прасковья, Лидия… это все живые. И померло — Вася, Алеша, Иван, Христофор, Дуня, Евгения… Тятя у нас рос сиротой, но земли было много — двадцать пять десятин дарственной да шесть купленной. Работы было много. Всем хватало. Я девяти годов поехала уже боронить на молодой лошади и десяти годов пошла пасти. Некогда было прохлаждаться. От Тяти нашего ни разу матерного слова не слыхивала, все у нас было с молитвой — и косить, и молотить, хоть чего угодно — все с молитвой. Спать не ляжет без молитвы и нам не даст. На Крестопоклонной в среду пекут у нас кресты, крест один поставят на божницу, к иконам, и он уж первым стоит до Благовещения. А в Благовещение в каждый дом из церкви приносят благословенный хлеб, и хлебец этот тоже на божнице лежит. Придет время сеять, Тятя от креста отломит и от хлебца — растолчет да к семенам прибавит. Все с молитвой. Оттого и хлеб такой вкусный был… А теперь все с матюгами. И сеют, и жнут, и мелют, и пекут — все с матом. Уж какой он тут будет… Тут и без болезни будет болезнь. Деревня наша Кожино, а приход — село Янгосарь, всего верста одна.

Документальные рассказы автор условно разделил на три части. Первая - это новеллы о людях, переживших трагические события первой половины XX века. Во второй части - рассказы из жизни российской глубинки, записанные автором в 70-х гг. В третьей части - воспоминания о двух замечательных людях старой русской эмиграции; это епископ Григорий (граф Юрий Павлович Граббе) и княжна Вера, дочь великого князя Константина Константиновича.

Протоиерей Михаил Ардов — автор книг «Легендарная Ордынка», «Мелочи архи…, про то… и просто иерейской жизни», «Все к лучшему…», популярен как мемуарист и бытописатель. Но существует еще один жанр, где он также приобрел известность, это — церковная публицистика. Предлагаемое читателю издание включает в себя проповеди, статьи и интервью, посвященные актуальным проблемам религиозной и общественной жизни.

Для широкого круга читателей.

Михаил Ардов

Казнокрадократия

В последнее время мне все чаще вспоминается известный исторический анекдот. В середине прошлого века Государь Николай Павлович сказал своему сыну и наследнику, будущему Императору Александру II:

- В России только мы с тобой не воруем.

А еще у меня на памяти афоризм А. С. Суворина:

- Взятка есть русская конституция 1.

Как известно, Ахматова в свое время училась на юридических курсах. Когда речь при ней заходила о всеобщем воровстве, нас окружавшем, Анна Андреевна обыкновенно произносила такую фразу:

Ардов Михаил Викторович родился в 1937 году в Москве. Окончил факультет журналистики МГУ, работал на радио. В 1980 году принял священный сан в Ярославской епархии. В 1993 году ушел из Московской Патриархии в другую юрисдикцию. Ныне — настоятель храма во имя Царя Мученика Николая I, что на Головинском кладбище в Москве. Автор нескольких книг. В «Новом мире» публиковалась его мемуарная проза.

Популярные книги в жанре Современная проза

Борис Казанов

Осень на Шантарских островах

СЧАСТЛИВЧИК

(Рассказ матроса)

1

-- Винтовка лежала вот так, -- рассказывал Счастливчик. -- А шептало мы у нее подтираем, чтоб курок был легкий при стрельбе... Видно, она зацепилась курком за тросы, когда научник* потянул ее... Пуля вошла вот сюда, он даже не шевельнулся. Жара в тот день стояла страшная, мы тело льдом обложили. Сапоги на нем были казенные, боцман их снял, потому что боцман за каждый сапог отвечает, а научнику они теперь были, сам понимаешь, ни к чему. И тут я посмотрел на него: лежит он -- может, первый ученый в мире! -- лежит без сапог, и море от этого не перевернулось... Тоска меня взяла: сиганул я с бота прямо в воду и поплыл к берегу, а берега от пены не видать -- такой был накат... -- Счастливчик, не выпуская винтовки, достал спичечный коробок и прикурил. -- Башку проломил, а выбрался, -- продолжал он. -- Наглотался у берега воды с песком, всю дорогу рвало, пока дополз к поселку... Сперва прыгал, чтоб разбиться, а потом полз, чтоб выжить, -- такой я человек! -- Он засмеялся и посмотрел на меня.

Василий КОНДРАТЬЕВ

ДЕВУШКА С БАШНИ

Софа Кречет барышней приехала в Питер из Чебоксар; несколько лет столько меняли ей и причесок, и платья, что в итоге оставили совершенно bobbed-hair на Невском проспекте, в одном под шубкой трико, в то время как ее каблучки выбивали Ритой Мицуко по наледи, от нетерпения или холода. Шофер, заметив на краю тротуара волоокую, в шляпке каракуля, притормозил. Запах сегодняшнего дня еще мерцал для нее бликами на небесах, мимо улиц, по всей дороге. К вечеру деньги все вышли, как тот мерзавец, пообещавшись, и не вернулись. Софа, оставшись одна, села в пасьянс. Свет притих, шелковый и маслянистый, в огоньке абажура: с улицы ее фонарь светляком теплился из-за гардин. Карты шли одна за другой. Она умела метать желуди, чаши и шпаги, водить дурака между рыцарей, королев и валетов, от двойки в свет; она знала, как большой венецианский тарок раскладывать по стихиям, среди созвездий на сукне. В "Риге" любила, нашептав цифру, пустить шарик на колесо: золотой, которым предохранялась мадам Помпадур, серебряный, каким застрелился Потоцкий. Свинцовый, биткой. Рублевые гости, столпившиеся в казино, не знали игры, и крупье выдавал им орлянки вместо жетонов. Софа могла просто, по-цыгански, раскинуть на три карты, и на семнадцать. Можно было прочесть по руке, заглянуть в ухо, растопить в воске волосы или пронзить куклу булавкой по самый фарфор. Как любая девица, гадалкой она была превосходной. Конечно, свобода, какой не захочешь, делала ее королевой на перспективе от Невского шпиля, матерью многокомнатных подруг и легендарной для своих мест инженю. Она была очаровательной, с матовым по-семитски лицом и тяжелыми взглядами из-под ресниц. Фаталитет, в любом смысле, был ее насущное правило. Но верно заметил один англичанин, что все правила действительны, когда произвольны. К тому же шло время. Все чаще комнаты, а они менялись, напоминали о той, которой не было. Перебирая письма, Софа стала как-то внимательна к иностранным маркам: их прибавилось, а голоса, которые вспоминались, ничего больше не обещали и были утомительно внятны, откуда бы ни шли. Радио заставляло их шелестеть, и война в Месопотамии, приближаясь к своему поражению, ширилась, заполняя все новые пространства карты. Однажды утром Софа нашла, что флажки, которыми она отмечала продвижение вперед, исчезли, и только один еле держался среди голубого пятна где-то за точкой Геркулесовых столпов. То ли от сигарет, то ли из кухни по комнате реял тошнотный и сладковатый чад. Если взглянуть в окно, это вечно белое, беззвучное небо, где за облаками - неведомо, что. Чашка чая вдруг дымилась и рдела, опрокидывая память в долины, нагория. Пелена прятала полнолуния. Вечерами серебристая плесень выступала на мокрых улицах. Сны стали как дни, дни потеряли числа. На улицах Софа стала осматриваться, оглядываться. К весне все пристальней, чище и холодно: небо собирается в чернильный шар, загораются звезды, и фонари, как золото. Лица чаще что-то напоминают, но безнадежно. Она стала класть их в пасьянсы. Все думали, что она гадает. Пыткой стали новые лица, новые книги. Все эти тела, сплетающиеся друг с другом, как мартышки, чтобы достать из пруда луну, ноги, закинутые за плечи, разводы ткани и перьев, ручьи под цитру... Что это было? Пасть с клубящимся языком, похоронных дел мастера с красотками - что это значило, и почему ее собственное, голое тело под сетью билось, пока зуммер вдруг сразу и всюду возникал в темноте? Софа, конечно, третировала свое высокое искусство: она давно научилась дергать за ниточки, раскладывая так и сяк. как попадет, подсказывая и подпуская тумана. Ее мало касались чужие родня, деньги и свадьбы. В глубине души она, все же, раскладывала свое большое таро, предполагая на круглом столе все триумфы и масти, расположив всех по порядку и все пристальнее всматриваясь в джокера. В один из дней она, наконец, будто проснулась и подбежала к зеркалу; достав из туалетного столика все свои карты, она проскользнула на балкон, рассмеялась, а потом выкинула их, веером, на улицу.

Василий КОНДРАТЬЕВ

КНИЖКА, ЗАБЫТАЯ В НАТЮРМОРТЕ

Виктору Лапицкому

Гадать на прошлое - вот бесполезная, никому не в прок, трата времени. По смеху, в походке, по семи знакам на стопах, - и из шепота некромантических звезд, выдающих секреты, предчувствие, слабый попутный магнит, не вернет вспять; карты лягут из ниоткуда. Ни "славная рука" висельника, ни свеча из ослиного семени не просветит в этих потемках, пока те распускаются здесь и там в странных событиях и портретах. Как говорится, сеют на всякий ветер. Есть зачарованные лица. Они как зеркало гадания, по которому зеленоватые искры воображения вьются, напоминая легенды, картежные пассы, балет, все, что составляет развязки, страсти, или роман. Не в письмах, вовсе не на бумаге - и не такой, после которого остаются засохшие цветики и сувениры. На память придет вдруг, со дна. Лицо возникает на черном экране: бледное и неспокойное, губы дрожат - лицо внезапно и неловко знакомое, напоминающее сразу все "горести любви, которым длиться век". Но это ярмарочный "фантаст'ик", аппарат, показывающий из-за темной ткани неверные картины свечки "волшебного фонаря". Китайские тени трепещут, как волосы горгоны; золоченый вертеп с куклами злого царя иудейского и его сарацинов, фокусник с головой на блюде, обычный святочный балаган. И мы же знаем, что Саломея не та, которая танцевала во дворце Ирода, не леди, не парижанка, не та барышня: ведь в краях "Речи Посполитой" ее имя чаще Юлии и Катарины. И что Польша, Галиция... Ее имя, рассеянное в картинах Винчи, Дюрера, Рубенса, Тициана, музыкой Глазунова, Штрауса и Хиндемита. Даже Бердсли, которому Уайльд написал, что он один понял ее и "танец семи покрывал", не читал той пьесы, которую иллюстрировал. Сам Уайльд, искавший ее везде, где можно найти хотя бы слово, часами стоявший на улицах, ближе к вечеру, в ожидании Саломеи, на Монпарнасе, у цыган, рассматривая румынских акробатов и парикмахерские куклы - говорил об "апокрифе из черной Нубии", где другой письменности, кроме болота и крокодилов, нет. Ведь эта царевна смущает нас, как гадание, как может смутить только свое - пристрастное прошлое. Постыдная память, в образе лучших времен дошедшая на сегодня как повесть, из которой рука лицемера пощадила одни неяркие картинки. С тех пор она "пожелтела" и смотрится броско, как афиша варьете или желтая французская обложка романа "стр'астной" серии, замеченная походя, в боковом переулке. Но остановишься, с упрямым и необычным чувством, каким когда-то желтели на подвальных дверях бумажки, спящие мотыльки, приглашая вниз, в азиатские заводи, курильщиков черного табака. Откуда же это лицо, из каких краев, с какой "Крайней Туле", по ту ли, по эту сторону Тулы его искать? Так бродишь по весеннему Петербургу, вглядываешься в прекрасные женские маски его фасадов, за которыми ничего нет. Будить петербургскую память - все равно, что тревожить с юности дряхлого наркомана, сомнамбулу, у которого я и не я, было и не было - все смешалось.

Василий КОНДРАТЬЕВ

СКАЗКА С ЗАПАДНОГО ОКНА

При запутанных обстоятельствах девяносто первого года, когда сама надежда, кажется, оставлена "до выяснения обстоятельств" (тех самых, которые редактор у Честертона записал поверх зачеркнутого слова "господь"), нет ничего лучше рождественской истории на американский лад. Не потому, конечно, что из пристрастия ко всяческому плюрализму и соединенным штатам мы скоро, наверно, запутаемся в точном числе праздника Рождества. Просто история, связанная с Романом Петровичем Тыртовым, петербуржцем, столетие рождения которого скоро будут повсеместно отмечать в Америке, и в Европе, составляет саму сказку мечты, процветания и звездного блеска, легенду, которой мы любим предаваться, полеживая у окна на западную сторону. Нам не хочется верить в сказки, но воспоминания и сохранившиеся иллюстрации можно, ничего не выдумывая, перемешать так, чтобы вышел примерный калейдоскоп.

Мaринa Kопыловa

Ночные приключения девственной шлюхи

Родителей сновa нету домa... Hо нет... Всё не от этого... Hе они всему виной, вернее, не их отъезд... 2 дня нa дaче были невыносимыми! Я не делaлa ничего, не зaботилaсь о своей внешности, ни с кем не встречaлaсь, не получилa восхищения и признaния! Я... Я... Я просто зaкисaлa... И в понедельник почти никудa не ходилa... И вот вторник! Экзaмен! А после экзaменa - воля! Hенaдолго, всего нa день, но всё же... a окaзaлось дaже нa ночь. Hо обо всём по порядку. ПРимернaя девочкa. В белой футболочке и светленькой юбочке, с хвостиком нa бок... Hо девочкa с большим желaнием, со стрaстью... Онa вся тaк и дышит, тaк и просит... её глaзa сверлят того, кто в них случaйно зaглянёт. Ha ней невозможно не остaновить взгляд... Hет, онa не крaсивa, онa привлекaет желaнием изнутри... Этому желaнию инстинктивно следуют молодые мaльчики, и осознaнно преследуют взрослые мужчины... Это то, что ей нaдо... Hет, онa не изголодaлaсь по мужским лaскaм - их достaточно, дaже больше чем достaточно... Онa ищет, a чего... Чувствует, но не знaет.

Марина Копылова

Обрывки журнальных романов

Люблю я большие гулянья за то, что там можно затеряться в толпе и понаблюдать за народом... Свадьба. Свадьба - это замечательно. Kогда она чужая. Kогда с сочувствующим видом можно понаблюдать за выяснением отношений жениха и невесты, за склоками родителей и за тем, как таскают со стола водку и еду родственники молодоженов. Сама я, так скажем, внешностью не блистаю, да и не люблю быть в центре внимания, зато могу поговорить... С кем угодно, на любую тему. Hароду это нравится, а мне... А мне весело. Слушать, как, например, девушка с пеной у рта доказывает, что ребенка нельзя воспринимать как кусок мяса в голодный год, или как парень смотрит дикими глазами и говорит, что прыгать с Плехановской высотки, чтобы испытать чувство свободного полета не надо - можно взять парашют... Эх, людики-чудики... Hе понимаете вы мои игры, хотя... Хотя не все. Hекоторые понимают.

Мaринa Kопыловa

Окно с зеленовaтым светом

Haступaл Hовый год. Лилькa судорожно билaсь в поискaх компaнии, в которой его можно встретить. Приятелей - кучa. Возможностей много, но онa выбирaлa... Онa обсуждaлa этот вопрос с подругой Тaнюхой: - Kaк думaешь, пойти к Лёшику нa квaртиру, или к Стaсу в деревню? А может, у Ленки? Hе знaю... И Kолькa нa ёлку зовёт... Hо с ним тогдa придётся всю ночь по городу гулять... - Hу ты выбирaй, чего хочется... - Тебе легко говорить... А мне, чего хочется - не получaется... Я бы к Борьке пошлa, дa мaть тудa не отпустит - не нрaвится он ей, тем более, я тaм единственной девушкой буду. Слушaй, a ты где собирaешься отмечaть? А? Может, со мной? Тогдa мaть точно отпустит... Твоё имя для неё - гaрaнт нaдёжности! А? Тaнюх? - Hе, Лиль, ты извини, но я с родителями! - С предкaми? - девушкa рaссмеялaсь - aкстись, женщинa, тебе уже 17 лет! Kто ж в тaкие годы домa Hовый год встречaет?! Только зaморыши тaм всякие, которым больше негде, которых никудa не зовут... А тaм, у Борьки тусовкa будет клaсснaя! Тaм ребятa все нa тaчкaх - снaчaлa покaтaют, потом нa квaртиру кудa-нибудь... Весело будет! Дa не бойся ты, ничего плохого они не сделaют, серьёзно! Hу мне ты можешь поверить? Мы ж с тобой уже 10 лет подруги! Тaнькa, ты дaже не думaй! Остaвляй своих предков и пошли со мной! - Hе, Лиль, ты извини, но я не могу... Мы уже всё зaплaнировaли. Hельзя их тaк облaмывaть... - А лучшую подругу можно, дa? От тебя, можно скaзaть, исход моей любви зaвисит, a ты... предки! Hу можешь ты рaди меня...? - Hе могу, Лиль, не могу! - Hу и не моги! Спрaвлюсь. Спaсибо, дорогaя подругa, всегдa приятно осознaвaть, что тебя есть кому поддержaть, - скaзaлa онa, прищурившись, a потом рaзвернулaсь и ушлa. Хм... Лучшaя подругa, - подумaлa Тaня... Звонит, когдa не с кем гулять - знaет, что я почти всегдa домa... А тaк... и не вспоминaет.

Корф Андрей

ОДНАЖДЫ В РОССИИ

литературный сценарий

Сценарий написан по заказу директора магазина "Мир Кино" Александра Кучерова. (c) Александр Кучеров, Москва, 2000 (c) Андрей Корф, Москва, 2000

* * * Гена открыл чемодан. Вынул бутылку водки и жареную курицу, завернутую в газету. Потом закрыл чемодан и поставил его вниз, под полку. Бутылка и курица остались на столе. Снаружи, на перроне, остановился бомж и поглядел на бутылку с тоской. Он глядел на нее, пока мимо не прошли два милиционера. Один из них что-то сказал бомжу, и бомж зашаркал дальше. Он выглядел так, что мысли о еде пропали у Гены начисто. А мысли о водке заняли в голове все свободное место. Экран окна пустовал недолго. По нему проехал носильщик, навьюченный доверху. За носильщиком просеменила тетка-наседка, по виду - челночница. С другой стороны пробежала красивая девушка. У нее был распахнут плащ, а в руке зажат билет и паспорт. На ее плече болталась некрасивая дорожная сумка. Гена закрыл глаза и представил девушку в платье с декольте. На хрупком плече был виден розовый след от ремня сумки. Он улыбнулся и открыл глаза. Девушки не было, вместо нее по перрону прошли трое пьяных ребят в камуфляже, следом за ними - семейная пара с двумя детьми и лоточник с хотдогами и собакой на поводке запаха. Он перестал смотреть в окно и взглянул на бутылку. Это была пол-литровая бутылка "Столичной", налитая почти до горлышка. Ее поверхность была круглым озерцом размером с советский железный рубль, и по тому, что она чуть заметно качнулась, он понял, что поезд тронулся. Тогда он снова посмотрел в окно. Мимо прошла череда лиц. Некоторые люди махали руками, некоторые шли следом за поездом. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то говорил на языке жестов. В толпе мелькнуло лицо прежнего бомжа. Он узнал бутылку через окно и сделал то же выражение лица, которое было у других провожающих. Длинная платформа Казанского вокзала, наконец, закончилась. Начались танцы рельсов и ленивый перестук колес. Спустя бесконечность мимо проплыл первый столбик с километровой отметкой. Он закрыл дверь в купе и стал переодеваться в спортивный костюм. В длинном узком зеркале мимоходом отразился длинный узкий человек. Человек в пиджаке, потом человек - в рубашке, потом голый по пояс человек в брюках с ремнем, чтобы не спадали. Потом человек куда-то уехал, а вместо него появилась красивая девушка с некрасивой сумкой и сказала:

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Впервые Борис Павлович Гуртовник пережил это еще в детстве, когда они с родителями отдыхали на Черном море и пришло время уезжать. Вот тогда-то папа и сказал: «Если хочешь вернуться, нужно бросить в море монетку, на удачу. Тогда — обязательно опять попадешь сюда». С этими словами папа достал свой кошелек — массивный, кожаный, напоминавший маленькому Боре книжку для гномов — а оттуда извлек 50-ти копеечный кругляш. «Бросай», — протянул монетку сыну. Боря размахнулся, представив себя на минуту древнегреческим спортсменом, метателем диска, и швырнул полтинник в воду.

Простить тех, кого прощать нельзя, преодолеть страх и боль, поступиться своими интересами, в конце концов, жизнью пожертвовать ради тех, кого даже не знаешь, потому что так уж устроен — не переделать…

Ты живешь и не знаешь, что ждет за поворотом. И сегодня вроде бы можешь выбирать, а завтра кто-то там, наверху, решит, что ты герой и все выдержишь. Не дай бог, судьба устроит такой экзамен. Но сдавший его становится магом, потому что маг — не тот, кто способен щелчком пальцев победить ураган, а тот, кто способен победить себя.

«Категории» — одно из важнейших философских сочинений великого энциклопедиста древнего мира — Аристотеля, входящее в состав его «Органона». Яркая, хотя и непоследовательная, материалистическая тенденция философа при освещении им «родов бытия» и высказываний о них делает эту работу в высшей степени важной и интересной для изучения античной науки и философии.

1(I). Всякое искусство и всякое учение, а равным образом поступок (praxis) и сознательный выбор, как принято считать, стремятся к определенному благу. Поэтому удачно определяли благо как то, к чему все стремится. В целях, однако, обнаруживается некоторое различие, потому что одни цели — это деятельности (energeiai), другие — определенные отдельные от них результаты (erga). В случаях, когда определенные цели существуют отдельно от действий (praxeis), результатам естественно быть лучше [соответствующих] деятельностей.