Четыре повести о Колдовском мире

Под ред. А. Нортон — Четыре повести о Колдовском мире

Four From the Witch World. Edited by A. Norton (1989)

Библиотека Старого Чародея — http:// www. oldmaglib. com/

Вычитка — Наталия

Нортон А.

Н82 Четыре повести о Колдовском мире: Повести / А. Нортон; Пер. с англ. Н. Омельянович. — М.: ООО «Издательство ACT»; СПб.: Terra Fantastica, 2002. — (Золотая серия фэнтези).

ISBN 5-17-012416-3 (ООО «Издательство ACT»)

ISBN 5-7921-0052-7 (TF)

Отрывок из произведения:

Мэл ужом ввернул худенькое тело в узкую щель между холодной сырой стеной и выцветшим ковром. В эту половину замка, где жили три незамужние тетушки, он раньше не захаживал, но сейчас здесь происходило нечто необычное и волнующее. Расковыряв пошире дыру в ковре, прогрызенную мышами, затаив дыхание, он смотрел во все глаза. Стоны не прекращались уже несколько часов. Все мужчины удалились вниз, в большой зал, а сурово нахмурившиеся женщины Малмгарта управлялись с кризисом, знакомым женскому роду. Служанки без устали бегали от буфетной к спальне и приносили то, чего требовала от них акушерка.

Другие книги автора Элизабет Бойе

Том 1. Королева Солнца

Содержание:

Саргассы в космосе (роман)

Зачумленный корабль (роман)

Планета колдовства (роман)

Проштемпелевано звездами (роман)

Мир принадлежал эльфийским лордам. Могущественные и горделивые, они возводили города небывалой красоты, держали в рабстве тысячи людей и жили в роскоши и довольстве. И казалось, так будет продолжаться вечно.

Но однажды наложница лорда Дирана, Серина Даэт, родила девочку. После смерти матери маленькую полукровку приняли к себе и воспитали драконы. Ей суждено было обрести великую силу и стать ожившей легендой, воплотившимся пророчеством о Проклятии эльфов…

Колдовской мир — это волшебная земля, куда можно попасть только через ворота-порталы, созданные таинственной древней расой, когда-то обитавшей там.

Колдовской мир — это место, где правят женщины, обладающие сверхъестественными способностями.

Перед вами — роман «Саргассы космоса», из сверхзнаменитого сериала Андрэ Нортон, о головокружительных приключениях отважного Дэйва Торсона и лихой компании вольных торговцев со звездного корабля «Королева Солнца» — с которого для российских читателей началось знакомство с жанром приключенческой научной фантастики.

Оглушительная популярность Андрэ Нортон в России началась именно с выхода ее романа «Саргассы космоса». Теперь этот знаменитый сериал уже принадлежит к классике мировой фантастики. Несколько поколений читателей с замиранием сердца следят за головокружительными приключениями отважного Дэйва Торсона и лихой команды вольных торговцев со звездного корабля «Королева Солнца»...

В третью книгу серии «Осирис» вошли романы американской писательницы Андрэ Нортон, завоевавшей популярность благодаря своему самому известному произведению «Саргассы в космосе», написанному в 1955 году и ставшему первым в цикле романов «Королева Солнца». В книгу вошли четыре первых романа цикла Королева Солнца.

Книга «Саргассы в космосе», вышедшая в свет в середине 60-х, произвела настоящий фурор среди любителей приключенческой фантастики. Роман был канонизирован как классический образец «американской космической фантастики 50-х годов», стал легендой и оставался ею больше двадцати лет. И мало кому было известно, что легенду создали два неизвестных переводчика С. Бережков и С. Витин, известные всему миру как братья Стругацкие. Затем вспыхивает звезда Джона Уиндема. И снова русскую версию романа «День Триффидов» создали Аркадий и Борис Стругацкие… Андрэ Нортон, Джон Уиндем, Хол Клемент — в пантеон российских классиков мировой фантастики их ввело волшебное перо братьев Стругацких.

Оглушительная популярность Андрэ Нортон в России началась именно с выхода ее романа «Саргассы космоса». Теперь этот знаменитый сериал уже принадлежит к классике мировой фантастики. Несколько поколений читателей с замиранием сердца следят за головокружительными приключениями отважного Дэйва Торсона и лихой команды вольных торговцев со звездного корабля «Королева Солнца»...

Популярные книги в жанре Фэнтези

Подробности борьбы за датский престол известны всем из знаменитой пьесы Шекспира. Но настоящая подоплека событий осталась скрыта от великого драматурга. Был и еще один малозаметный персонаж, который пытался чужими руками расчистить себе путь к престолу.

Что-то Вероника задумалась, глядя в темнеющее окно, а в это время сумерки за ее спиной тишком совершенно преобразили комнату. Уличные сумерки совсем не то, что сумерки в доме, в них не таится никаких неожиданностей, как принято считать, загадочность их пресловута, они просто предуготавливают к главному — нощному действу. А вот сумерки в комнате другие, — она обернулась и увидала, что в стене открылся вход в галерею и в других стенах появились проемы, охраняемые какими-то темными фигурами. И она, конечно же, выбрала галерею, вдруг там картины, да и просто интересно пройти галереей. Дом был темен, картин увидать она не сумела, какие картины в такой темноте, даже идешь на ощупь. Ей надо было найти Ясельникова в этом незнакомом, затемненном доме. Опять, верно, засиделся в мастерской, про ужин забыл, да что ужин — про нее забыл. Он у нее такой. Про все забывает, когда свои фигурки берется вырезывать. Ей стало бы совсем одиноко, когда бы не было так интересно бродить по дому: галерея оборвалась вдруг в другую комнату, где стояла огромная кровать под старинным вышитым балдахином, и Вероника улыбнулась ей, — у нас вот с Ясельниковым такой кровати нет. Она немножко постояла и поглазела на кровать, поудивлялась, а потом отправилась опять бродить, Ясельникова искать. И после не очень долгих блужданий по дому она неожиданно обнаружила себя стоящей на самом верху длинной-предлинной, изгибающейся лестницы, которая спускалась сразу в мастерскую Ясельникова, ярко освещенную, заставленную деревянными статуями и статуэтками, откуда наверх доносился свежий древесный дух, точно там располагалась столярня. В мастерской был и сам Ясельников, и отсюда хорошо было видно, как он там работает, сидя на маленьком вертком стульчике, согнувши спину, вывернувши локти, мелко тряся коленкой, как всегда он это делал, когда бывал поглощен чем-то с головой.

Пум-пум-пах-пум-пурум-пах. Пум-пум-пах-пум-пурум-пах. Я танцую. В полуразрушенном городе, на хрустящих обломками улицах я кружусь в сомнамбулическом танце, и растрескавшийся асфальт рокочет под моими ступнями. Я как ветер. Я как дерево, изгибающееся по ветру. Я как источник, бьющий вверх.

Что? Вы хотите узнать мое имя? Их много. Их очень много. Сейчас я Шива, грозный Шива, и танец мой — тандава. Я танцую на пепелищах погребальных костров города, моего города, и Ганг вытекает из моих спутанных волос. В руке моей трезубец, змеи шевелятся моей шее, горит всевидящим огнем мой третий глаз, и с моего тела сыплется мелкий пепел, когда я танцую, крутясь, как поземка. Ибо сейчас я Шива, и танец мой тандава, что символ космического порядка. Я Шива. Я танцую.

Идет по путям-дорогам лютнист Петер Сьлядек, раз за разом обреченный внимать случайным исповедям: пытаются переиграть судьбу разбойник, ученик мага и наивная девица, кружатся в безумном хороводе монах и судья, джинн назначает себя совестью ушлого купца, сын учителя фехтования путает слово и шпагу, железная рука рыцаря-колдуна ползет ночью в замковую часовню, несет ужас солдатам-наемникам неуловимый Аника-воин, и, наконец, игрок в сером предлагает Петеру сыграть в последнюю игру.

Великий дар – умение слушать.

Тяжкий крест – талант и дорога.

Идет по путям-дорогам лютнист Петер Сьлядек, раз за разом обреченный внимать случайным исповедям: пытаются переиграть судьбу разбойник, ученик мага и наивная девица, кружатся в безумном хороводе монах и судья, джинн назначает себя совестью ушлого купца, сын учителя фехтования путает слово и шпагу, железная рука рыцаря-колдуна ползет ночью в замковую часовню, несет ужас солдатам-наемникам неуловимый Аника-воин, и, наконец, игрок в сером предлагает Петеру сыграть в последнюю игру.

Великий дар – умение слушать.

Тяжкий крест – талант и дорога.

Идет по путям-дорогам лютнист Петер Сьлядек, раз за разом обреченный внимать случайным исповедям: пытаются переиграть судьбу разбойник, ученик мага и наивная девица, кружатся в безумном хороводе монах и судья, джинн назначает себя совестью ушлого купца, сын учителя фехтования путает слово и шпагу, железная рука рыцаря-колдуна ползет ночью в замковую часовню, несет ужас солдатам-наемникам неуловимый Аника-воин, и, наконец, игрок в сером предлагает Петеру сыграть в последнюю игру.

Великий дар – умение слушать.

Тяжкий крест – талант и дорога.

Идет по путям-дорогам лютнист Петер Сьлядек, раз за разом обреченный внимать случайным исповедям: пытаются переиграть судьбу разбойник, ученик мага и наивная девица, кружатся в безумном хороводе монах и судья, джинн назначает себя совестью ушлого купца, сын учителя фехтования путает слово и шпагу, железная рука рыцаря-колдуна ползет ночью в замковую часовню, несет ужас солдатам-наемникам неуловимый Аника-воин, и, наконец, игрок в сером предлагает Петеру сыграть в последнюю игру.

Великий дар – умение слушать.

Тяжкий крест – талант и дорога.

Идет по путям-дорогам лютнист Петер Сьлядек, раз за разом обреченный внимать случайным исповедям: пытаются переиграть судьбу разбойник, ученик мага и наивная девица, кружатся в безумном хороводе монах и судья, джинн назначает себя совестью ушлого купца, сын учителя фехтования путает слово и шпагу, железная рука рыцаря-колдуна ползет ночью в замковую часовню, несет ужас солдатам-наемникам неуловимый Аника-воин, и, наконец, игрок в сером предлагает Петеру сыграть в последнюю игру.

Великий дар – умение слушать.

Тяжкий крест – талант и дорога.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

В кромешной темноте, среди разнокалиберных осколков гравия, лежал человек.

Очень редко в своей жизни, он терял сознание. И поэтому решил, что умер. Небывалая лёгкость бороздила его тело, было хорошо и совсем не страшно.

Но так продолжалось недолго, чёрным прессом навалилась жизнь, настоящая и болезненная.

Что же так больно? – пронеслось в голове.

Страшная мысль, что он, сломал себе что-нибудь, заставила его тело, судорожно дёрнутся. В данной ситуации сломать какую-либо конечность было равносильно медленной смерти. Успокоив как смог расшатанное воображение, которое уже рисовало перед ним различные картины его гибели, он медленно пошевелил руками, потом сделал неопределённое движение ногами, сначала одной, затем другой. Всё вроде бы действовало. Вдруг он понял, что причиняло ему столько боли одновременно! У него безумно болело лицо. Руками трогать не стал, но почувствовал, что сильно рассёк себе лоб и щеку, кровь проделывая короткий путь, частыми каплями слетала с подбородка. Клим запрокинул голову, надеясь таким образом прекратить это безобразие, но это не помогало. Как оказать себе первую помощь, в такой ситуации не имея под рукой медикаментов и зеркала он не представлял.

Древний телетайп затрясся, изрыгая из себя бумагу с едва пропечатанными буквами. Дежурный боец подскочил как ужаленный. Ловко перехватив автомат он, несмотря на тяжесть бронежилета, перемахнул через стол и рванул дверь в телетайпную. Боец «С.О.Б.Р.а» он всегда боец, даже если его оставили охранять опустевшее, закрытое наглухо здание. Остальные работали, не было даже начальства. И в связи с тем, что сейчас творилось на матушке Земле и в самой России, каждый был на счету. Связь умерла, компьютер покончил с собой три часа назад. «Пентиум какой-то там инсайд», вдруг просто перестал работать, поэтому пришлось стереть пыль с древней машины и пустить её в ход. «Старлей» скрестил руки на груди и критически смотрел на трясущуюся, словно в припадке эпилепсии машину связи. Потом телетайп резко затих, высунув отпечатанный документ, словно язык.

Ранний рассказ Василия Звягинцева. Позднее «Уик-энд на берегу» Звягинцев включил практически без изменений как небольшую историю в роман «Андреевское братство».

Ранний рассказ Василия Звягинцева