Черный театр лилипутов

Жизнь бродячих артистов, или точнее лабухов, непредсказуема, загадочна и порочна. Каждый вечер ресторанные загулы, куртизанки и, конечно же, полное безденежье. Каждое утро лабухи просыпаются на краю финансовой пропасти, и вновь и вновь бредут по бескрайним просторам навстречу приключениям и в поисках заработка.

Конечно, лабухи Куралесинской филармонии — прожигатели жизни, ну, а если присмотреться еще пристальнее, — это шуты, для которых жизнь не только игра в праздник, но и трагедия, потому что шутами управляют злые и жадные «царьки» — руководители «единственного в мире черного театра лилипутов». И вряд ли стоит смышленому читателю объяснять, насколько участь шута трагичнее участи плута.

Шутовской роман «Черный театр лилипутов» — это уникальное произведение, где на фоне трагикомичной жизни лабухов в полной мере выписаны характер и психология лилипута Пухарчука, главного артиста «черного театра».

В мировой литературе аналогов не существует .

Отрывок из произведения:

Жить хотелось — до безумия… Бросить все, снова уехать, насмотреться на чужое незнакомое, вспомнить забытое, старое, сравнить. Так вот она, возможность, хватайся за нее, как за канат, раскачивайся по жизни, бейся снова об ее углы, устанешь — сорвешься, жить захочешь — выползешь!

И я схватился опять, не смог усидеть дома, и вновь потащила меня, непутевого, такая же непутевая, сладкая в своей неизвестности, горькая в своей откровенности, страшная в своей непоследовательности. За волосы меня потащила, знала, что не воспротивлюсь, головой о камни, сквозь леса и поля, через города и села — волоком.

Другие книги автора Евгений Васильевич Коротких

Всёлая и смешная комедия по мотивам произведений Н. И. Гоголя

Популярные книги в жанре Современная проза

Алексей Домжонок

Про пачку сигарет

Мутная реальность забирает меня к себе с каждой секундой. Кончиками пальцев я осязаю ее прямые нежные волосы. Они мило трутся о кожу моей ладошки оставляя присутствие долгожданной ласки. О как я хочу этой ласки! Hо это всего лишь прядь человеческих волос, а дым крепкой сигареты пронизывает мой мозг, расщепляет на мелкие кусочки мою душу. Как хочется дышать постоянно этим чудотворящим убийственным дымом... Hаверняка, глаза мои уже налиты кровью. Свинцовой кровью. Она так пульсирует в моих венах, что кажется через секунду ярким теплым фантанчиком брызнет на прелесные волосы моей любимой... И неосознанно я догадываюсь, что она мне что-то говорит. Она пытается мне что-то объяснить, я вижу, как шевелятся ее губы. О, о ее губах я могу долго говорить. Как хочется снова напиться с них тепла человеческой любви. Hо... Где она? Где любовь? Она растворилась в весеннем утреннем воздухе словно дым выкуренной сигареты. Она оказалось легче воздуха...

Артем Довбня

Истории документальные и несколько изменены.

Гнев, страх, боль, любовь, ненависть, злость, жалось, зависть - вот основа мироздания, основа низменной человеческой жизни. Это еще не полностью вся гамма чувств, которая возникает у двуного мохнатого или не очень существа.

Честь?

Мы с батей сидели в машине и ждали открытия магазина. Причина была до боли банальной. Электрофуганок который мы купили там четыре часа назад, был не исправен. До открытия оставалось еще минут 10. Естественно, что для работы в гараже я переоделся во все старое, что не жалко испачкать краской или порвать. Картина была довольно интересная, в джипе "Cheerokee Limited" сидит довольно симпатичный мужик, прилично одетый и рядом по виду бомж, только опрятный и довольно молодой. К машине приближался какой-то бомж. То ли в виде молодого человека он угадывал почти собрата, или из каких иных соображений. Отец опустил стекло. - Ребята извините - начал бомж свою речь. "Раз извините - значит будет что-то просить..." Кислая мысль, которая не дает тебе покоя. Тебе противен сам такой факт, что у тебя будут вообще что-то просить. Тут просто встаешь перед дилеммой - если дать, потом будут просить еще, а если не дать, сидя в такой машине - скажут, что жлоб. Человеку всегда не приятно, когда о нем даже думают плохо. Когда я был в Москве, я понял, чем отличаются москвичи от иногородних. Пофигизмом и причем полным. В метро я столкнулся с таким моментом, когда в вагон зашел инвалид. Чечни или Афганистана, без разницы, он был одноногий и с протянутой шапкой пошел по вагону. Кто отводил взгляд, кто делал вид, что читает газету или журнал. Hекоторые протягивали деньги, но сам контингент. В основном это были ... пенсионеры или женщины, которые более жалостливые, нежели мужчины, особенно в пожилом возрасте и иногородние. Я понимаю тех, кто ничего не давал. "Hам тяжко - всем тяжко...". Причем когда я протянул этому парню десятку, сидевший рядом мужчина на меня странно посмотрел "мол, вот идиот, да он за день зарабатывает столько, сколько ты за месяц....". Hу и пусть, а ты мужик в курсе, сколько стоит хороший протез, обезболивающие и так далее, а если у него жена, да еще и с ребенком? Hо в тот же момент всем давать - для себя ничего не останется... Странные мы люди.

Сергей Довлатов

Письма на моем столе

Когда я был маленьким, то страшно завидовал взрослым, которые имели основания заглядывать в почтовый ящик и время от времени доставали оттуда письма, украшенные пестрыми марками и таинственными штемпелями. Высокое право писать и получать письма казалось мне недосягаемой привилегией зрелости. Лет до десяти я вообще не получал писем, а затем побывал летом 52-го года в пионерском лагере "Артек", познакомился там с мальчиками разных национальностей, и после этого раза два-три в год получал письма то из Средней Азии, то из Прибалтики, то с Украины примерно такого содержания: "Я учусь на пятерки и четверки, активно занимаюсь физкультурой, ухаживаю за зелеными насаждениями, два раза прочитал книгу "Мальчик из Уржума", в нашем городе много достопримечательностей, с пионерским приветом - такой-то". Иногда эти письма заканчивались неформальной фразой; "Жду ответа, как соловей лета".

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

ЭРОТИЗМ ЗА-БЫВАНИЯ

Я вошел - куда не ведаю сам,

Понимание оставляло меня

я стоял - уходило все знание.

Св. Хуан де ля Крус.

Есть множество вещей, о которых почти не представляется возможным говорить, не рискуя впасть в бессодержательную многозначительность, невзирая на то, что эти вещи продолжают оставаться вожделенным объектом описаний и размышлений, пребывая горизонтом не только опыта, но и возможности высказывания о нем. Одновременно такие вещи кажутся до призрачности обыденно-привычными. Но зыбки и таинственны изначально, они, чьи смыслы, не схватываемые рассудком, раздражающие воображение, источали и продолжают источать необыкновенно завораживающее очарование странности бытия, - уже превратились в некое подобие осадка - словари, охотно предоставляющиe любой риторике тот или иной спектр значимостей - или же: историю применения слов, или еще: слепки некогда бытовавших "экзистенциальных территориальностей" (Ф. Гваттари).

Юрий Дружников

Мой первый читатель

Микророман

1.

Позвонила незнакомая женщина, судя по голосу, пожилая. По имени себя не назвала, сказала, что ее муж велел со мной встретиться. Я осторожно поинтересовался, а кто, собственно, ее муж. Она ответила, что скажет потом. Пригласил ее к себе, но она отказалась: лучше на улице. На другой день мы увиделись на площади Революции возле лестницы, ведущей к ГУМу.

Была она с меня ростом, а я не маленький. Возраст неведом, лицо без краски. Из породы худощавых старух, для которых время остановилось. Под маленькими бесцветными глазами мешки: может, что с почками.

Асар Эппель

Чреватая идея

"Наш будет не такой, - созерцая в окошко детей, оравших на узкой - не шире четырех луж - травяной улице, тешился внутренней мыслью бывший беспризорник, а теперь школьный учитель геометрии Н. - Дитя должно быть безупречно, как учебник Киселева", - помыслил он вовсе уж несуразное.

Он и жене говорил: "Наш будет не такой", но в последнее время они заговаривали об этом все реже.

Что ж, начало рассказа составилось, и сейчас я убью воспоминание. Как это делается, сочинители хорошо знают. Кое-кто об этом даже писали.

Асар Эппель

Кастрировать кастрюльца!

Фамилия, конечно, была у него совершенно идиотская.

Когда из военкоматной главной комнаты, где велся медосмотр приписываемых, позвали "допризывник Кастрюлец!" и на странном именовании запнулись, первой увидела его медсестра, в раздевалку, если голый юнец не появлялся, вызов повторявшая. Когда же он мимо нее прошлепал, она - бывалая девица - разинутый рот, которым собиралась произнести его фамилию, так и не закрыла. Пожалуй, даже сильней разинула. От изумления.

Асар Эппель

Леонидова победа

Я - Леонид, моя сестра Антонина - маятник, и я их всех ненавижу. Я, Леонид, и про никакие Фермопилы не слыхал, а то бы догадался, что это ножовки с фермы куриной. Я - Леонид, и нас у матери, Пестровой Любови Макарьевны, двое: я - Леонид и моя сестра Антонина. Маятник.

Маятник она потому, что ходит и с боку на бок качается, и ее подучили "я - маятник!" говорить, "я - маятник!". Она не придурошная, она сопливая и дурочка, но я все равно ненавижу кто подучили ее говорить "я - маят-ник". Нашла она трусы Семкины, Мули-Мулинского, хотя у него не эта фамилия - они за стенкой живут, нашла, врот, трусы обоссатые - ее сразу и научили с трусами ходить повторять: "Се-мины трусики! Се-мины трусики!.." Трусы просохли, а она ходит и повторяет: "Се-мины трусики! Се-мины трусики!" И я их всех все равно ненавижу.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

— Тише вы там!

Майор Хор яростно выдохнул эту фразу в микрофон, прицепленный к пропотевшему воротнику пятнистой, видавшей виды куртки десантника. И черная тень каноэ, скользившего позади метрах в двадцати, словно споткнулась: ровный и ритмичный всплеск весел враз прекратился, было видно, как в ночной темноте с их лопастей скользила, голубовато фосфоресцируя, вода.

Ночь была глухой и безлунной, и Майк еще раз порадовался этому. Конечно, побережье, перерезанное узкими заболоченными местами, охваченное скользкими переплетениями мангровых зарослей, не охранялось, но все же кому охота умирать от шальной пули перепуганного африканского полицейского, вздумавшего вдруг проявить бдительность.

В увлекательных рассказах популярнейших латиноамериканских писателей фантастика чудесным образом сплелась с реальностью: магия индейских верований влияет на судьбы людей, а люди идут исхоженными путями по лабиринтам жизни. Многие из представленных рассказов публикуются впервые.

«Сиеста вдвоем» – коллекция избранных произведений классика мировой литературы аргентинского писателя Хулио Кортасара (1914 – 1984). Кроме наиболее характерных для автора рассказов, написанных в разные годы, в настоящем издании также представлена его знаменитая пьеса «Прощай, Робинзон!»

За исключением рассказов «Здоровье больных» и «Конец игры» все произведения печатаются в новых переводах, специально подготовленных для настоящего издания.

Все переводы, составившие книгу, выполнены Эллой Владимировной Брагинской.

«Сиеста вдвоем» – коллекция избранных произведений классика мировой литературы аргентинского писателя Хулио Кортасара (1914 – 1984). Кроме наиболее характерных для автора рассказов, в настоящем издании представлена его знаменитая пьеса «Прощай, Робинзон»

За исключением рассказов «Здоровье больных» и «Конец игры» все произведения печатаются в новых переводах, специально подготовленных для настоящего издания.

Все переводы, составившие книгу, выполнены Эллой Владимировной Брагинской.