Черным по белому

Живя в Мадриде, Рубен Давид Гонсалес Гальего пишет по-русски. И не только и не столько потому, что, внук видного испанского коммуниста, он провел детство в Советском Союзе. По его мнению, только «великий и могучий» может адекватно передать то, что творилось в детских домах для инвалидов СССР. Описанию этого ужаса и посвящен его блистательный литературный дебют — автобиографический роман в рассказах «Белое на черном», ставший сенсацией уже в журнальной публикации.

Издатели завидуют тем, кто прочтет это впервые. Во-первых, книга очень веселая: автор как никто умеет находить смешное в страшном. Во-вторых, он сумел конвертировать личный опыт в подлинное искусство, если. Конечно, считать искусством то, что помогает жить.

Отрывок из произведения:

Мать разлучили с сыном, сказали, умер. Через тридцать лет он вдруг воскрес из мертвых.

Сюжет рифмуется с престолом, произволом, «железной маской» и колодцами забвения.

Но это наши с вами места и времена.

Один их каменных мешков, где содержался малолетний узник, назывался НИИ имени Карла Маркса. Двумя действующими пальцами сейчас он заносит и свою биографию в «черную книгу» международного коммунизма.

Черные буквы на белом потолке, а ночью белые на черном, вызывают к жизни, конечно, специальную литературу. Черней Селина, раннего Селы (который извне писал своих провинциальных уродов и дурачков), Карвера. Чернее даже Шаламова и других, вернувшихся и возвестивших истину о том, что для писателя чем хуже — тем лучше. Этот нон-фикшн возникает за пределами «нормального» ужаса, того, что жутко для нормальных, так сказать, людей. Причем нет взгляда, раз навсегда заледеневшего на Колыме, нет ни цинизма, ни особого «нагромождения» макабра (что, помнится, Твардовский в заслугу ставил «Ивану Денисовичу»). Есть острый интерес к вмененной жизни, есть сострадание, любовь, наивность — есть трепет и живое чувство. Звонишь ему в Мадрид по телефону: «Как дела?» Ответ всегда один и тот же, как пароль, как символ веры: «Живой!» Газета «Мундо» написала: «Его сорок пять килограммов — это сорок пять килограммов оптимизма». В «Аргументах и фактах» статья о нем бредовая, конечно, но названию в точности не отказать: «Мачо в инвалидной коляске». Что есть, то есть. Мачизма нашему писателю не занимать. На то и имя у него такое.

Рекомендуем почитать

Владимир Набоков — один из тех писателей, чей литературный канон в значительной мере состоит из посмертно изданных произведений. Помимо стихотворений и пьес, полностью собранных и изданных лишь после смерти автора, здесь можно вспомнить и новеллу «Волшебник», миниатюрную прото-«Лолиту», написанную по-русски осенью 1939 года и впервые опубликованную по-английски в 1989-м; три тома лекций по литературе, относительно которых в апреле 1972 года, после ревизии материалов, оставшихся от его преподавательской поденщины в американских университетах, Набоков дал категорическое распоряжение: «Мои университетские лекции (Толстой, Кафка, Флобер, Сервантес) слишком сыры и хаотичны и не должны быть опубликованы. Ни одна из них!»; наконец, черновик незаконченного романа «Лаура и ее оригинал», недавно изданный вопреки воле Мастера — после изощренной рекламной кампании, в ходе которой предприимчивый наследник около года держал в напряжении набокофилов, поливая их контрастным душем противоречивых заявлений, будто бы не решаясь расставить точки в тексте нехитрой арии: СЖЕЧЬ НЕЛЬЗЯ ИЗДАТЬ СЖЕЧЬ НЕЛЬЗЯ ИЗДАТЬ СЖЕЧЬ НЕЛЬЗЯ ИЗДАТЬ СЖЕЧЬ НЕЛЬЗЯ ИЗДАТЬ СЖЕЧЬ НЕЛЬЗЯ ИЗДАТЬ…

Другие книги автора Рубен Давид Гонсалес Гальего

Живя в Мадриде, Рубен Давид Гонсалес Гальего пишет по-русски. И не только и не столько потому, что, внук видного испанского коммуниста, он провел детство в Советском Союзе. По его мнению, только «великий и могучий» может адекватно передать то, что творилось в детских домах для инвалидов СССР. Описанию этого ужаса и посвящен его блистательный литературный дебют – автобиографический роман в рассказах «Белое на черном», ставший сенсацией уже в журнальной публикации.

Издатели завидуют тем, кто прочтет это впервые. Во-первых, книга очень веселая: автор как никто умеет находить смешное в страшном. Во-вторых, он сумел конвертировать личный опыт в подлинное искусство, если, конечно, считать искусством то, что помогает жить.

Новое произведение автора романа «Белое на черном» (Букеровская премия за 2003 г.)

Два друга, не по своей воле изолированные от внешнего мира, живут вместе. Они разговаривают и играют в шахматы. Вся жизнь им кажется шахматной доской, на которой каждая фигура имеет свое значение. Оба знают, что рано или поздно, когда игра закончится, фигуры будут собраны в коробку. Один из них умный, он решает остановить игру и выигрывает. Другой – дурак. Он очень плохо играет в шахматы. Поэтому он остается в живых и несколько лет спустя совершает самую большую глупость в своей жизни – пишет книгу. Автор книги – дурак Рубен, который искренне считает, что нужно бороться до конца и что на войне нужно становиться на сторону слабого. Слабый человек, который борется до конца, может выиграть или попасть в Валгаллу. Тот, кто борется на стороне сильных, не имеет никаких шансов. Он обречен вечно убивать, вечно есть, вечно служить хозяину и умереть в окружении людей таких же презренных, как и он сам. Тот, кто выбирает играть на стороне власть предержащих, не имеет никакой возможности достойно умереть с оружием в руках и достичь Валгаллы.

Это книга о том, что в шахматной партии с Дьяволом выиграть невозможно, можно только сыграть вничью. Лучший выход – не вступать в сделку с Дьяволом.

Рубен Гальего

Рубен Гальего

Завтра мы встретимся

Бумеранг

Они - там, мы - здесь. Они наказаны. Наказаны нами. Наказание сурово, на то оно и наказание. Суть наказания - изоляция. Лишение свободы. Лишение свободы само по себе - страшное, очень страшное наказание. Никто и никогда не определит оптимальные сроки изоляции человека от общества. Наказание никогда не бывает достаточным, никогда не бывает чрезмерным. Парадокс. Мы почти уверены, что знаем, как надо наказывать. Почти все согласны, что за убийство надо изолировать человека от общества навсегда, а за кражу курицы - штрафовать или давать минимальный срок. Но между убийством и кражей курицы - непреодолимая пропасть. Обширное неизвестное пространство. Какой срок считать соразмерным и действенным для наказания? Неизвестно. Достоверно одно: первые шесть месяцев в тюрьме - самые тяжелые. Шесть месяцев тюрьмы - наказание, все, что больше, - изоляция. Первые шесть месяцев заключения человек думает. Потом думать перестает. Потом привыкает.

Рубен Давид ГОНСАЛЕС ГАЛЬЕГО

Предисловие к роману "Фашист пролетел"

Мы не успели оглянуться

(Сергей Юрьенен. "Фашист пролетел", роман,

"У-Фактория", Екатеринбург, 2002).

Не успели. Еще совсем недавно. Несколько лет назад.

Мы были маленькими, 9 мая от блеска медалей слепило глаза. Ветераны выступали с трибун, рассказывали героические истории и клялись, что не допустят, что предотвратят и предупредят.

Время прошло. Мы шагнули в следующее тысячелетие. Все изменилось. Все осталось как было. Они маршируют. Их много.

Рубен Давид Гальего Гонзалес

Любовь не даром (или "Кто даст убогому")

Рубен Гальего

Бомжи, пьяницы, инвалиды, проститутки, неофашисты

и прочие, так сказать, отбросы (они же - лицо) общества.

Николай МОЛОК "Время новостей" №113, 29 июня 2001

37-летний француз, пытается заставить зрителя

увидеть в своих героях (а это инвалиды, заключенные,

проститутки, бездомные дети) прежде всего людей.

Анастасия ЛЕВЕРОВА "Новости недели" №19, 16.05.01

Популярные книги в жанре Современная проза

Фрэнк О'Коннор

Стараниями законников

Перевод Н. Рахмановой

Делил Карти родилась в очень порядочной семье.

А погубило ее то, что она поступила работать горничной к ОТрэди из Пуладуффа. Все члены этого семейства были слегка со сдвигом. Старик отец, народный учитель, вечно где-то отсутствовал, да и дочери его дома сидеть не любили. Когда они не уезжали в гости, то принимали гостей у себя, и сколько раз, бывало, Делия, зайдя в комнату поздно вечером, заставала какую-нибудь из дочерей на диване прильнувшей к молодому человеку.

О'Санчес

Рассказ-шутка

Гуляем мы по Петроградской втроем: Ия, моя старшая сестра, ее кавалер, Ваня, которого она, по своей богемно-девической придури зовет только Иоанном, я, студент второго курса одного из местных университетов. А на дворе идет-гудет уже, этак, год 97-й. Президентом тогда был Ельцин, если только я не ошибаюсь. А Ия наша - филолог и к тому же страсть какая любопытная до уличных впечатлений. Конец мая, жарко. Мы с Ваней на скамеечку уселись, о спорте калякать, а женщину, как водится, послали за провиантом, а точнее - за лимонадом, поскольку всем троим хотелось пить, но то, что устраивало нас с Ваней-Иоанном - категорически не устраивало мою привередливую сестрицу. Она и пошла выбирать, стоит перед киоском, ценами любуется. Вдруг - кричит, зовет, руками и ресницами машет! Что такое? Мы бегом к ней, а она стоит с вытаращенными глазами и пальцем в стекло тычет.

О`Санчес

Рассказы об Истинном Самурае и Настоящем Индейце

Надеюсь, самураи и индейцы не рассердятся на меня, который хорошо и с симпатией к ним относится.

РАССКАЗЫ ОБ ИСТИННОМ САМУРАЕ И НАСТОЯЩЕМ ИНДЕЙЦЕ

(некоторые с названиями)

1. Истинный самурай, даже самый тщедушный, всегда на голову выше любого хоббита

2. Настоящий индеец понимает язык всех грибов и трав на своей земле, но и от виски никогда не откажется.

Andro Odmann

HА ЧТО ПОХОЖЕ ОТЧАЯHИЕ, или ИСКУШЕHИЯ HЕСВЯТОГО АHТОHИЯ

Говорят, есть разница между смертью в отчаянии и в покое. Говорят, что нельзя создать творение столь же прекрасное, как мысль, зародившая его. Говорят, что Hеобъяснимого больше нет. Говорят, что мы верим в то, что говорят...

Hа подоконнике зазвенел будильник. Антоний встал, отложил газету и один раз сильно ударил по нему. Будильник затих, но тут же заверещал звонок входной двери. Тихо ругнувшись, Антоний осторожно, стараясь не споткнуться о кипы разбросанных по всему полу старых газет. В прихожей стоял кромешный мрак лампочка из экономии не горела. Hекоторое время он провозился с ключом, не попадая в потемках в скважину, пока, нако- нец, замок не щелкнул, и дверь не раскрылась.

Окуджава Б.Ш.

Уроки музыки

Нынче все это по прошествии сорока с лишним лет представляется столь отдаленным, почти придуманным, что я теряю реальное ощущение времени. Да и самого себя вижу почти условно: так, некто нереальный семнадцатилетний, с тоненькой шейкой, в блеклых обмотках на кривых ножках, погруженный в шинель с чужого плеча; почему-то с карабином; почему-то делающий не то, что надо, и потому виноватый перед сержантом Ланцовым.

Алексей Олейников

Человек у воды

Серая змея медленно огибала холм и, стеная, рыдая и измученно молча на тысячу голосов, исчезала в бурых сумерках леса.

Хорст фон Клаубе в последний раз оглянулся на багровое небо, сотрясаемое далекими пушечными раскатами.

И застыл, пораженный как молнией, страшной картиной.

Чистейшее, без единой звезды или облака, залитое до половины, нет, доверху переполненое кровью небо.

Разной кровью, багрово-алой внизу, иссиня-фиолетовой вверху, небо огненным зеркалом земли корчилось от несмолкаемых канонад.

Марианна Орлова

Раб иллюзий

Посвящается Джону Hорману и его поклонникам

Фредерик Ф. Браун, писатель, сидел за столом в своей комнате и его руки нависали над клавиатурой пишущей машинки, как когти хищной птицы над обреченной добычей. Был он маленького роста, толстенький и лысый. Последние остатки шевелюры жалко вздымались над его оттопырившимися ушами, напоминая давно ушедшую молодость. Замызганная бежевая рубашка была расстегнута, открывая дряблую грудь, поросшую редкими седыми волосами. Он тяжело дышал - на улице было жарко и старый кондиционер еле справлялся с тучами раскаленного воздуха, приносимого из пустыни.

Виктория ОРТИ

Реквием в лиловых тонах

Цикл рассказов

ВСТУПЛЕНИЕ

во здравие трёхлетнего Адара, смертельно раненного в Хайфском теракте, погубившем двадцать человек, из них шестеро детей.

Разрешите, я провою реквием. Не каждому дано превратиться в чопорный хор, выверяющий каждую нотку. Язык - на полсантиметра вглубь, альвеолы выше, фаринги - ниже, и вот вам звук, к примеру - ре. А, может быть, си, я не разбираюсь в этих певческих заморочках.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Есть двери, бесстрастные и молчаливые, за которыми лежит удивительный и сверкающий мир. Ничем неприметная и скромная калитка может скрывать за собой чудеса Альгамбры.

Есть и иные двери влекущие к себе из глубины пышных порталов, сверкающие зеркалами бронзовых дощечек. За ними иногда не скрывается ничего, кроме скучных и пустых комнат. Возможно, вы никогда и не были здесь, но вас не покидает ощущение, что все это уже где-то когда-то видено, и видено много раз.

Жил-был философ один - Деррида Дерридой, на Дерриде сидит - Дерридой погоняет. Ну и зачем, скажите вы, нам про этого Дерриду читать, а писателям книжки писать? А просто так, чтобы знали и не выпендривались, вас-то много, а Деррида-то один такой был!..

– Вот такая грустная сказочка получается, Анюта, но ты уже взрослая у меня, многое понимаешь о жизни, попробуй понять и это. Умер не просто мой близкий друг, в мире не стало еще одного мыслителя, а много ли их вообще на земле было и будет?

– Милостивые государи! Cчитаю уместным подчеркнуть одну важную мысль. Мы - не камикадзе. Нам совсем не нужно жертвовать жизнями, здоровьем и так далее. А тем более отдавать все это за уничтожение одного или нескольких подонков. Слишком неадекватная цена, - Тринегин сделал многозначительную паузу, - поэтому я еще и еще раз возвращаюсь к одному и тому же. Лучше отложить дело один, два, восемь, пятнадцать раз, чем очертя голову бросаться на верную гибель. Когда несколько больных и озлобленных людей убили государя на Екатерининском канале в Петербурге, это была, даже если не вспоминать о нравственных аспектах дела, грубо и глупо сработанная акция. Они считали, что жизнь человеческая не стоит ломаного гроша. Я с ними согласен: мир перенаселен, даже если гибнет сто тысяч человек, никто, в сущности, не замечает события. Пять минут в репортаже. Что ж говорить об одном агрессивном душевнобольном? Но это, видите ли, со стороны. А если изнутри? Если изнутри? Стоит ли жизнь каждого из нас так ничтожно мало, чтобы истратить ее на убийство? Не думаю.

После того, как дебют кинофильма, поставленного студентом, становится хитом сезона, нью-йоркский мафиози и фанатик кино Винни Каллабрезе осуществляет стремительный взлет к ослепительным вершинам Голливуда, где начинает новую жизнь как продюсер Майкл Винсент. Будучи от природы неглуп, он приносит в студию сногсшибательный кинопроект, и предлагает свою любовницу в качестве кинозвезды.

Майкл Винсент становится одним из наиболее успешных продюсеров Голливуда. Он способен весьма ловко занижать бюджет фильмов. Это нетрудно, если ради достижения цели в ход идут такие приемы, как ложь, соблазн, запугивание и даже убийство. Но у некоторых людей из его прошлого хорошая память и длинные руки, и Майклу приходится защищаться. Потому что даже в виртуальной стране есть конкретные враги — и их пули — очень даже настоящие.