Человек-волк

На страницах этой книги самый знаменитый убийца Испании, Человек-волк Мануэль Бланко Ромасанта, рассказывает свою историю. Рассказывает гордо, без раскаяния и жалости. Он помнит каждый стон своих жертв и не упускает ни одной ужасной подробности.

В основе романа знаменитого галисийского писателя Альфредо Конде, неоднократно выдвигавшегося на Нобелевскую премию по литературе, лежат реальные события, которые потрясли в середине XIX века всю Западную Европу. Мануэль Бланко Ромасанта навсегда вошел в историю и впоследствии послужил прототипом для множества литературных героев, включая знаменитого Парфюмера, описанного Патриком Зюскиндом.

Бесспорно, уникальным делает данное издание и тот факт, что российские читатели первыми могут познакомиться с новой книгой Альфредо Конде — европейские переводы и даже оригинальный галисийский текст будут опубликованы лишь в апреле 2004 года. Тогда же в мировой прокат выйдет фильм-экранизация с одноименным названием.

Отрывок из произведения:

Это невыдуманная история. Ее персонажи и описываемые в ней события реальны, большая часть высказываний действующих лиц также соответствует действительности. В том, о чем она повествует, нет ничего вымышленного. Мануэль Бланко Ромасанта существовал на самом деле, как существовали Барбара Гарсия и ее сестры, а также некий дон Висенте Фейхоо-Монтенегро-и-Ариас. Как и некий Педро Сид. И мистер Филлипс, занимавшийся электробиологией, а также не знаю точно, сколько еще мудрецов — в любом случае немало, — что свято уверовали в его теории, ознакомившись с якобы подтверждавшими их опытами. Реальны и все остальные персонажи, что предстанут перед читателем по мере изложения событий.

Другие книги автора Альфредо Конде

«Грифон» — интеллектуально-авантюрный роман одного из крупнейших писателей современной Испании, удостоившийся восторженной похвалы самого Умберто Эко.

Альфредо Конде приглашает читателя в увлекательное, полное неожиданностей путешествие во времени и в пространстве. Герои романа таинственным образом связаны друг с другом фантастическим существом — грифоном, способным перемещаться из одной исторической эпохи в другую. Испания XVI века и современная Франция, Инквизиция и интеллектуальная атмосфера современного университета, гибель Непобедимой Армады, борьба за национальное возрождение Галисии и Ирландии и, конечно же, история любви.

Альфредо Конде известен в России романами-загадками «Грифон» и «Ромасанта. Человек-волк». Вниманию читателя предлагается новое произведение, написанное в 1982 году и принесшее автору мировую известность, — «Ноа и ее память». Необычность стиля и построения сюжета снискали ему массу поклонников, а глубина анализа чувств главной героини ставит роман на один уровень с мировой классикой.

Новый роман Альфредо Конде, автора знаменитых «Грифона» и «Человека-волка». Комиссар полиции Андрес Салорио расследует сложную цепочку убийств и покушений в Сантьяго-де-Компостела, лавируя между капризной любовницей и красавицей-адвокатом Кларой, на которую падает тень подозрения. Конде мастерски выстраивает захватывающий детективный сюжет, полный самых неожиданных, подчас обескураживающих поворотов и ложных версий. В конечном счете оказывается, что ключ к разгадке таится в саркофаге апостола Иакова, одного из самых почитаемых католических святых. Сложнейший генетический анализ проливает свет на то, чьи же мощи на самом деле покоятся в саркофаге и как эта тайна связана с убийствами, потрясшими тихий галисийский городок.

Новый роман одного из ведущих представителей современной галисийской литературы Альфредо Конде, автора знаменитого «Грифона», номинировавшегося на Нобелевскую премию. «Синий кобальт» — это удивительно яркое повествование о жизни и смерти реального человека — маркиза Саргаделоса, чей портрет писал великий Гойя, человек, который, подобно античному царю Мидасу, все, к чему бы ни прикоснулся, превращал в золото. Действие романа дано на фоне исторически достоверной панорамы далекой испанской окраины — Галисии — во второй половине XVIII века.

Альфредо Конде (1945) — один из крупнейших галисийских писателей, лауреат престижных литературных премий, известный деятель культуры Испании. Творчество Конде уже знакомо российскому читателю, по достоинству оценившему его романы «Грифон», «Ноа и ее память», «Человек-волк», «Синий кобальт» и другие.

Герой новой книги А. Конде — мулат, родившийся на Кубе, плод страстной любви танцовщицы знаменитого кабаре «Тропикана» и галисийского авантюриста, который под воздействием романтического порыва приезжает на революционный остров, чтобы участвовать в строительстве нового общества, но быстро разочаровывается в идеях кубинской революции и возвращается в Испанию. Его сын Эстебан остается на воспитание своей бабки из рода лукуми, оказавшей сильное влияние на формирование характера мальчика. В восьмидесятые годы юношу в числе перспективных молодых партийцев отправляют на учебу в Советский Союз, в университет Патриса Лумумбы…

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Берендеев Кирилл

Мука

Петр Алексеевич мучился. Мучился он, надо сказать, уже более получаса, серьезно, вдумчиво, со всей ответственностью подходя к этому непростому для всякого человека делу. С толком. И, что обидно, вроде бы вполне достаточно для достижения хоть какого-то результата. Но вот только выйти из этого состояния, положить ему предел и заняться, наконец, делами по хозяйству никак не мог.

Он в сотый раз прошелся мимо книжных полок своей библиотеки и, покачнувшись, мягко переступил с пятки на носок по дорогому ковру, изрядно протертому на середине приступами предыдущих мук. Остановился и вновь воззрился на стеллажи, разглядывая их сверху вниз.

Берендеев Кирилл

Невеста

Анри Барбюсу

Я не виделся с ней шесть лет. И вот встретил - в пригородной электричке, спешащей по короткому маршруту.

Была осень, и был вечер субботы. Жесткие деревянные сиденья пустовали, в ярко освещенном вагоне я увидел лишь одного человека, девушку, чье лицо было обращено ко мне. Я не мог не узнать ее и шагнул навстречу.

Но она не видела меня. Взгляд ее был обращен в никуда, глаза сосредоточенно созерцали неведомые дали, и не существовало для них ни пустого вагона, ни подступившей к самым окнам колкой октябрьской ночи, ни откатившейся с металлическим позвякиванием двери. Ничего. Только те лишь картины, что существовали внутри ее сознания.

Берендеев Кирилл

Ностальгия

Джеку Финнею,

Марку Павловскому

Евлалия Григорьевна умоляюще подняла на него глаза:

- Холодно очень! - тоскливо сказала она. - Бесприютно! И люди кругом страшные... Люди другими стали!

Н. Нароков

- Все готово?

Павел смотрел, не мигая; от его тяжелого взгляда Валентин поежился и быстро опустил глаза, посматривая, как гость теребит пуговицу на рубашке. Все же нервничает, подумалось ему, наверное, даже сильнее, чем я. Едва говорит, видно, боится, как бы не сорвался от волнения голос.

Берендеев Кирилл

Обязательность встреч

Завещание вступило в силу поздней осенью, последние формальности были улажены на исходе октября, а первого ноября я, как официально признанный наследник, вступил во владение всем доставшемся мне имуществом.

Мне не стоило бы произносить этих высокопарных фраз, годных разве что для романов XIX века, но удержаться оказалось невозможно. Так уж повелось, что при слове "наследство" всякий человек немедленно вспоминает всё, прочитанное им ранее в романах Коллинза или Диккенса и подобных им авторов, воображение его, словно повинуясь условному рефлексу, начинает рисовать златые горы, томящиеся на чердаках и в подвалах старинных особняков, тенистые аллеи парков за высокой изгородью и пыльные пачки ветхих векселей, переходящих из поколения в поколение. Я вынужден был разочаровывать своих редких слушателей, если, при случае, разговор заходил на эту тему, я говорил о том, что в их представлении никоим образом не сочеталось со столь значимым, почти мистическим словом. Золотые горы рассыпались в мелкую пыль, подрывая фундамент вековых поместий, сотканных из туманов фантазий. Собравшиеся послушать историю, будто пришедшую из темной глубины прошлого, завороженные поначалу потоком магических фраз, на кои я старался не скупиться, не дослушав, переводили разговор на другую тему, а порой вовсе оставляли оратора в вакууме одиночества. Еще бы, ведь упомянув эти священные мантры, я внезапно, словно в забытьи, заговаривал о каких-то, ни к чему не обязывающих, десяти тысячах рублей на сберкнижке, о нескольких десятках акций давно обанкротившихся компаний, и о крохотной квартирке на последнем этаже старого дома, уже очень давно ждущего и никак не дождущегося капитального ремонта. Я разочаровывал своих слушателей... впрочем, я и сам был разочарован. Ведь в первый момент, когда я узнал о наследстве, мне, как и им, вспомнились классики.

Берендеев Кирилл

Прикосновение

Когда мужчины отправились во Внешний мир, он остался в катакомбах. Сегодня был праздник Полуденного Солнца, его полагалось проводить вне мрачной железной громады подземного мира, занимаясь спортивными играми и состязаниями; спорами и беседами под легкие вина и обильные яства, заготовленные заранее и специально под этот праздник. На поверхность в этот день поднимались только мужчины, так было заведено на протяжении долгих-долгих лет, как и когда, не имеет значения, никто не задавался подобными вопросами, не вспоминал об этом, разве что старейшие жители катакомб. Ибо в этот день вся выветрившаяся от жаркого сухого солнца равнина, весь мир, опаляемый колкими южными ветрами, несущими мелкую жгучую пыль, принадлежал поднявшимся.

Кирилл Берендеев

Рассказ, начинающийся и заканчивающийся щелчком дверного замка

Когда щелкнул дверной замок, она осталась одна. И растерянно оглянулась вокруг.

Квартира ее была залита электрическим светом: ни одна из комнат не сдалась натиску ночи. Ни одна, даже те, в которые за весь вечер никто не зашел. Но особенно гостиная - тридцатиметровая зала освещалась семирожковой люстрой, двумя бра с обеих сторон дивана, торшером у кресла и подсветкой бара в стенке - двери его остались распахнутыми, и белесый свет, отражаясь от зеркал в глубине бара, вырывался наружу, вливаясь в общий хаос электромагнитного излучения.

Берендеев Кирилл

Рукопись молодого человека

Он пришел ко мне около пяти; я как раз начал собираться уходить. Допивал остывший чай и, между делом, правил какой-то текст, повествующий о разделах Польши - для исторической странички нашего журнала.

Вид его был обыкновенен, даже зауряден: потертая, засалившаяся от времени кожаная куртка, прозрачно-голубые как июльское небо джинсы стоптанные замшевые полуботинки, вздувшиеся неопрятным пузырем на носах. С выбором возраста я затруднился, по правде, я всегда теряюсь в подобных оценках, где-то от двадцати семи до тридцати пяти по скромным прикидкам. Слишком уж незапоминающимся, лишенным напрочь характерных черт было его лицо, моему глазу было просто не за что зацепиться. Разве что за прямой пробор коротких каштановых волос и тонкие, совершенно неуместные на его узком смуглом лице усики и бородка, скорее не бородка даже, а сантиметровая щетина.

Берендеев Кирилл

В четырех стенах

"Приветствую тебя, Виталий!"

Написав эти слова, он откинулся на спинку стула и посмотрел в окно, незаметно для себя постукивая ручкой по столешнице. Мысли теснились в голове; еще вчера вечером, укладываясь спать, он заготавливал первые фразы послания; из-за этого разволновался и долго лежал в темноте, повертываясь с боку на бок, слушая далекое тиканье ходиков и пытаясь примирить свой взволнованный разум с его меланхоличным перестуком, забыться и заснуть. И сегодня, едва он написал стандартную приветственную фразу, все те же недреманные мысли столпились пред его внутренним взором, и каждая старалась привлечь к себе внимание, вылезти вперед, забыв про стройность изложения и собственную малую важность.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Юрий Кондратьев

КАНАДА. ГАЗЕТНЫЙ МАЛЬЧИК.

Предисловие к рассказу:

Описание первых двух лет жизни в Канаде, куда мы с женой въехали со статусом "landed immigrant" в январе 1995г.

Я описал только то, с чем столкнулся лично. У каждого свой опыт жизни в Канаде, поэтому не претендую на истину в высшей инстанции.

Рассказ, будучи выставленным в библиотеке Максима Мошкова восьмого марта, за несколько дней облетел мир и вызвал большой интерес, о чем мне сообщили отзывы читателей (эмигрантов из России и СНГ) из многих стран мира.

Юрий Кондратьев

Корея. Какой я ее вижу

Сквозь сон слышу тихое мурчание и чувствую как кот осторожно подходит к моему лицу. Все понятно. Приоткрываю глаза, на часах висящих напротив кровати, без нескольких минут 9. Опять закрываю глаза и стараюсь сделать вид, что сплю. Не помогает. Мурчание все ближе. Сначала аккуратно меня обнюхивает, пытается "вычислить", на самом деле я сплю или просто притворяюсь. Похоже вычислил. Начинает с усердием лизать мои губы. Отворачиваться бесполезно, даже еще хуже. Наступает лапами на грудь, а вес у него уже немалый, 6 кил перевалило, и с таким же усердием продолжает утреннюю церемонию побудки. Никак не понимает, что сегодня выходной, святой день для всех, кто поспать хочет. У кота свои проблемы, сообщает, что пора его кормить. Он прав. Обычно вытаскиваем из холодильника его блюдце с едой раньше, в обычные дни где-то часов в 7, но сегодня же выходной, как он не понимает?! Впрочем у него свой график.

Юрий Кондратьев

Вождение в Корее? Это круто!

ПРЕДИСЛОВИЕ

Почему я решил остановиться на этой теме? Да наверно потому, что это весьма своеобразный аспект в жизни Кореи. А для иностранцев он настолько удивительный, что вполне заслуживает внимательного рассмотрения. Мой водительский опыт 30 лет, но я тоже не был исключением, столкнувшись с этим зрелищем, уже вплотную. Можно быть прекрасным и опытным водителем, но вот суметь остаться таким водителем, суметь заставить себя соблюдать все правила и при этом пресекать других, кто этих правил не знает, это действительно не каждому удается. И далеко не у каждого водителя-иностранца хватает нервов чтобы водить здесь машину. Поэтому я смело могу рекомендовать каждому, кто считает себя хорошим водителем, пройти проверку своих умений и выдержки именно в Корее. Вождение здесь, это действительно круто!

Василий КОНДРАТЬЕВ

БУТЫЛКА ПИСЕМ

В а л ь р а н у

Ничто в свете, любезный приятель, ничто не забывается и не уничтожается.

В.Одоевский

I

Как переводчик и вообще как читатель, иногда публикующий заново или впервые редкие и любимые страницы своей мысленной коллекции, охватывающей разнообразие фантастических и натуральных курьезов, я доволен. Как самостоятельного автора, меня никогда не увлекала область фантазии, которая по сути ограничена и предсказуема; то, что я принимаю за откровение, всегда оказывается недостающей карточкой моей дезидераты, тем сновидением нескольких поколений предшествовавших мне визионеров, которого я еще не знал по недостатку воображения и усердия. Частые дежа вю и попутные иллюзии, которые я испытываю всюду как рассеянный и склонный к эпилепсии невротик, не дают мне особой разницы наяву и во сне (во сне, впрочем, я привык иногда летать) и в принципе сопровождают мои прогулки в ряду других исторических и художественных памятников, которыми вполне богаты улицы, музеи и библиотеки нашего города, среди впечатлений, которые мне дают на память мои друзья. Когда-нибудь в будущем именно в их сочинениях, фильмах и прочих картинах покажется тот образ сегодняшней жизни, которого я не нахожу в собственных строгих журнальных записях, хотя и стараюсь вести их скрупулезно как чистое и трезвое свидетельство. Эти записи говорят мне только о своеобразном одиночестве их автора, или, точнее сказать, ряда авторов, потому что изо дня в день я прослеживаю по ним каждый раз новую личность рассказчика одних и тех же непреложных фактов. Кажется, что это не я, а окружающая меня жизнь застыла в своем усиливающемся солипсизме, и что в то же время мой собственный неизменный и некогда уютный образ жизни стремительно отчуждается от нее. Каждый вечер я возвращаюсь в одну и ту же квартиру, но разве я удивлюсь, однажды вернувшись в другую? Мои привычки теряют свои места и своих людей, и если в один из этих дней непредсказуемые обстоятельства вмиг перенесут меня в другую эпоху, в иной город или даже мир, я вряд ли пойму это сразу же, и в любом случае буду чувствовать себя здесь ничуть не менее уверенным, чем обычно. Кто, в конце концов, сможет мне объяснить, что это не Россия, не Санкт-Петербург, и что те ультразвуковые колебания, из которых складывается идиом прохожих, на самом деле не текущая, еще не замеченная мной, модификация местного жаргона? Я почти отказался от любого общества и, странным образом, пристрастился к картам, хотя они в общем никак не изменили моей жизни и не дали мне новых увлечений взамен той моей прежней компании, которую я растерял. При этом я даже забываю те немногие игры и пасьянсы, которые знал, а мое будущее не настолько меня волнует, чтобы о нем гадать. И все же я отдаю картам все время, свободное от моих редких и случайных занятий, которые я никогда не считаю обязанностями и всегда готов отложить, чтобы снова приняться за колоду, которую раскидываю так, как кто-то перебирает четки или смотрит в калейдоскоп. В этом смысле семьдесят восемь картинок вполне заменяют мне книги, иллюстрированные журналы и даже программу новостей. Поэтому я и не берусь рассказывать конкретные наблюдения, которые избегают меня, так же, как и я сам избегаю их в толкучке и занятости повседневного быта. В мире событий, разыгрывающихся вокруг и помимо меня, скрытность и занятая ночная жизнь сделали из меня арапа, проживающего в страхе своих дней на редкие подачки: я разве что задумываюсь, какое же мое изумительно редкое уродство дает мне этот надежный хлеб, и насколько оно поблекнет или разовьется в пестроте возможных дней. Впрочем, я уже заметил, что мое будущее мне безразлично.