Человек в пейзаже

Андрей Битов

Человек в пейзаже

Опубликован в "Новом мире" No 3 за 1987 год. С 1961 года носил я туда все свои рукописи! Сейчас - пожалуйста, совсем другой разговор гласность. Только вот зачем же у вас в такой прекрасной повести пьют так много? Гласность гласностью, а указ о мерах - указом... Только и я ведь недаром прошел почти тридцатилетнюю школу редактуры: редактируя, делаю еще лучше, чем было. Приписал страничку в начало - и повесть прошла. И теперь, когда указ ослаб, а гласность окончательно окрепла, вроде могу вернуться к исходному варианту, чтобы и следа насилия над текстом не оставалось. Так я и поступил здесь, а странички, вынужденной, жаль. Вот она:

Другие книги автора Андрей Георгиевич Битов

Роман «Пушкинский дом» – «Второе измерение» Империи Андрея Битова. Здесь автор расширяет свое понятие малой родины («Аптекарского острова») до масштабов Петербурга (Ленинграда), а шире – всей русской литературы. Написанный в 1964 году, как первый «антиучебник» по литературе, долгое время «ходил в списках» и впервые был издан в США в 1978-м. Сразу стал культовой книгой поколения, переведен на многие языки мира, зарубежные исследователи называли автора «русским Джойсом».

Главный герой романа, Лев Одоевцев, потомственный филолог, наследник славной фамилии, мыслит себя и окружающих через призму русской классики. Но времена и нравы сильно переменились, и как жить в Петербурге середины XX века, Леве никто не объяснил, а тем временем семья, друзья, любовницы требуют от Левы действий и решений…

Современные писатели и поэты размышляют о русских классиках, чьи произведения входят в школьную программу по литературе.

Издание предназначено для старшеклассников, студентов вузов, а также для всех, кто интересуется классической и современной русской литературой.

Татьяна Толстая и Виктор Пелевин, Людмила Улицкая и Михаил Веллер, Захар Прилепин и Марина Степнова, Майя Кучерская и Людмила Петрушевская, Андрей Макаревич, Евгений Водолазкин, Александр Терехов и другие известные прозаики рассказывают в этом сборнике о пугающем детском опыте, в том числе – о своем личном.

Эти рассказы уверенно разрушают миф о «розовом детстве»: первая любовь трагична, падать больно, жить, когда ты лишен опыта и знаний, страшно. Детство все воспринимает в полный рост, абсолютно всерьез, и потому проза о детстве обязана быть предельно серьезной – такой, как на страницах «Детского мира».

Роман-странствие «Оглашенные» писался двадцать лет (начатый в начале 70-х и законченный в 90-х). По признанию автора, «в этой книге ничего не придумано, кроме автора». Это пазл, сложенный из всех жанров, испробованных автором в трех предыдущих измерениях.

Автор знакомит читателя с главными солдатами Империи: биологом-этологом Доктором Д., предлагающем взглянуть на венец природы глазами других живых существ («Птицы, или Новые сведения о человеке»), и художником-реставратором Павлом Петровичем, ищущем свою точку на картине Творца («Человек в пейзаже»). Эти двое, встречаются, наконец, в третьей части «Ожидание обезьян», пытаясь под кайфом объединить научную картину мира с Божественной.

В «Нулевой том» вошли ранние, первые произведения Андрея Битова: повести «Одна страна» и «Путешествие к другу детства», рассказы (от коротких, времен Литературного объединения Ленинградского горного института, что посещал автор, до первого самостоятельного сборника), первый роман «Он – это я» и первые стихи.

«Хорошо бы начать книгу, которую надо писать всю жизнь», — написал автор в 1960 году, а в 1996 году осознал, что эта книга уже написана, и она сложилась в «Империю в четырех измерениях». Каждое «измерение» — самостоятельная книга, но вместе они — цепь из двенадцати звеньев (по три текста в каждом томе). Связаны они не только автором, но временем и местом: «Первое измерение» это 1960-е годы, «Второе» — 1970-е, «Третье» — 1980-е, «Четвертое» — 1990-е.

Первое измерение — «Аптекарский остров» дань малой родине писателя, Аптекарскому острову в Петербурге, именно отсюда он отсчитывает свои первые воспоминания, от первой блокадной зимы.

«Аптекарский остров» — это одноименный цикл рассказов; «Дачная местность (Дубль)» — сложное целое: текст и рефлексия по поводу его написания; роман «Улетающий Монахов», герой которого проходит всю «эпопею мужских сезонов» — от мальчика до мужа. От «Аптекарского острова» к просторам Империи…

Тексты снабжены авторским комментарием.

Русский писатель, мастер интеллектуальной прозы, лауреат Государственной премии, лауреат Пушкинской премии, президент российского Пен-центра. Поклонники утонченного стиля Битова с радостью встречают каждое новое произведение писателя. Предлагаем читателю «Книгу путешествий по Империи». Книга была подготовлена к изданию в 1991 году, однако увидела свет только сейчас.

Андрей Битов

Бездельник

Руководитель сказал мне:

- Нет, Витя, так не пойдет. Так не годится. Не могу, Витя, понять, чем у вас голова забита. Вы производите впечатление такого солидного человека, а на поверку выходит что? Выходит вот что. Испытательный срок кончается? Кончается. А кончится - будет что? Будет фук? (Это он так шутит.) Так вот, слушайте меня внимательно...

Это он верно отметил. Впечатление такое я произвожу. Я произвожу очень много разных впечатлений. Солидного человека - тоже. Точно, какой я на самом деле, сказать не могу. Возьмем, скажем, зеркало. Ведь именно перед зеркалом мы понимаем, какими нас видят люди. Для того и смотримся. Я же редко узнаю себя в зеркале. То стою перед ним высокий и стройный, и лицо красивое, подтянутое, черты правильные и резкие, то невозможно толстая оладья - не понять вообще, есть ли эти черты. И не просто широкое, а безбрежное у меня иногда лицо, и сам я тогда коротенький и толстый. Одно время я думал, что только сам в этом путаюсь, а остальные видят меня объективно, с такими-то и такими-то определенными, именно мне присущими чертами. Оказывается, нет. Руководитель сказал мне как-то: "Позвольте, что с вами? Какой вы, оказывается, высокий! Вы что, на котурнах? Вы же всегда были низеньким?" При этом он знал меня уже около месяца и каждый день видел. Тогда, как водится, я заметил это за всеми. Не обращал, не обращал - и вот заметил. За всеми и всюду. И не только, что разные люди видят меня по-разному, - и каждый в отдельности, даже лучший друг твой. И есть у меня один момент, так его я просто страшусь. Это мои уши. Их никогда не замечают сразу. И каждый твой приятель неизбежно когда-нибудь их заметит. У каждого на это уходит разное время. Некоторые не замечают их очень долго. И это страшно. Представьте себе какое-нибудь сборище, в котором вы хотите произвести то или иное благоприятное впечатление, - и вдруг ваш приятель, разговаривая с вами, может, о чем-либо очень серьезном, замирает на полслове, смотрит на вас удивительными глазами, лицо его делается неузнаваемым, и он начинает хохотать. И только в редкие промежутки, когда он, красный, пытается вдохнуть или выдохнуть, вы слышите свистящее: "Уш-ши... Посмотрите, какие у него уш-ш-ши!" И тогда все замирают, у всех удивленные лица, и все шипят: "Уш-ши! Уш-ш-ши!" А один даже сказал: "Что, у тебя и второе такое жe?" - и заглянул сбоку. Так что ничего мы не видим сразу и все видим по-разному. Не говоря о том, что люди - это разные люди. Ну а уж о том, какие разные черты характера вижу я в своем лице, глядя в зеркало, и говорить не приходится. Вот оно волевое и нежное, лицо Джека Лондона. А вот фанатичное, сгоревшее - одни глаза, - лицо индийского факира. Вот лицо чемпиона мира Юрия Власова. Вот лицо князя Мышкнна. А вот безвольное, грязное лицо, со следами разврата, лицо человека, способного на любую подлость. Есть, конечно, и кое-какие объективные, вернее, полицейские данные: глаза - карие, волос русый, губы - толстые. Хотя, кто знает: может, и это неточно.

Популярные книги в жанре Современная проза

Дмитрий Шашурин

Перетомленное бигуди

Собственно, рыбачок, который мне все рассказал и показывал даже место действия - на бывшем пригородном песчаном карьере, - настаивал, что правильней было бы говорить: утомленное бигуди, потому как _перетомленное_ - значит томленное чересчур долго, передержанное в кипятке, а утомленное выдержанное столько, сколько надо, так же как переваренное и уваренное, например, мясо, и никак не хотел понимать, что у него получается не только двусмыслица, но придается пластмассовому предмету одушевленность - этакое испуганное суетой жизни бигуди.

Шумихин Иван

Мечты вынашивая нежно,

Hе знаем где настигнет смерть

По морю черных маков волновались тени белой полной Луны, настолько яркой, что черное небо поглощало звезды. Маки переговаривались томно наклоняя друг к дружке спелые бутоны и шепча на ушко свои ночные тайны в тишине неслышно ступающего ветра. Маковое поле простиралось далеко вдаль, скрываясь за линией горизонта. Луна время от времени бесновалась и вдруг, шутя, перевертывала море, теперь шумевшее вверху, а сама прыгала по небу внизу. Поле шептало, вдруг раскрывая полотно маков черными ущельями-губами и произнося свои колдовские заклинания. Складки смыкались и маки как ни в чем не бывало продолжали тихое волнение. Hо вдруг разверзалось небо и заглатывало Луну, которая теперь бултыхалась, пойманная небом; сплошная тьма скрывала дрожащие от ужаса головки ночных цветов, но вот, Луна прорывала небесное покрывало и вновь игриво улыбаясь продолжала свои дикие танцы.

Алексей Слаповский

Кино, которого нет

С другом моим Володей Яценко, упокой, Господи, его душу, большим знатоком кино и большим вообще человеком, мы часто говорили и спорили о фильмах, которые видели, а еще чаще о тех, которые нам хотелось бы самим сделать, - понимая, что такой возможности у нас никогда не будет. Мы пробовали даже составлять заявки - и никуда не посылали их. Хорошими они были или плохими, но для них требовался опять-таки режиссер, какого мы не знали, - при несомненной талантливости живущих и действующих. Просто нам виделся какой-то - другой. Которого нет.

Слесарев Евгений

Однажды жизнью выданный билет,

Вернуть назад, увы, никак нельзя.

Я знаю, где-нибудь, но детство есть.

Беда в одном - в нем больше нет меня.

"Зайчик"

Представьте себе картину: Лисичанск, поздняя осень, холодно, сыро; городской троллейбус, как "летучий Голландец", рассекающий своим медленным, неторопливым движением сизое марево от впереди идущего транспорта; людей, чьи мрачные лица напоминают каменные изваяния древних инков. Каждый думает о своем, о вечном - у всех свои проблемы. Мрачно. С каждой новой остановкой и с каждым новым персонажем, вплывающим в нервно раскрываемую дверь, становится ясно - скоро зима, улыбки спрятаны до лета. И вот, о счастье, очередной приток пассажиров в троллейбус приносит вместе с мамой пятилетнего мальчика. Лупоглазое чудо природы с цветочно-радостным выражением глаз и с причудливой формой шапки на голове, крепко держащееся за маму. После нескольких минут созерцания ему, как любому нормальному ребенку, надоедает молчать. Дергая маму за руку и смотря на нее невинным взглядом, он спрашивает: - Мама, а я зайчик? - Скотина ты, а не зайчик,- мгновенно реагирует мама. Слишком быстро, чтобы поверить в ее чувства.

Поэт Смертяшкин

Акриловые вечера

Так, Эвочка, Джуличка, девочки, идите в дом! Я сказал, в дом! А ты, Динчик и ты, Мартичек отправляйтесь помогать тете Жани на кухне. А мы с Лолиточкой соберем все эти миленькие игрушечки, все эти совочки (о!), ведерочки (м-м..). Правда, Лолиточка? О, какая маленькая песочница, и какая маленькая Лолиточка! Такая одинокая маленькая девочка! Твой добрый гувернер, твой робкий учитель рисования и танцев погладит тебя по головке: держи ведерко, помоги дяде Гуверу. Черт, сколько же тебе лет? 4, 5, 6? Hе важно. Возьми еще вот этот совочек. О, как ты держишь его, этот совочек!!! Лолиточка, моя самая красивенькая девочка, ты - моя избранница. Когда все нехорошие мальчишки-девчонки угомоняться и лягут спать, мы с тобой будем пить чай на веранде, и дядя Гувер посадит тебя к себе на колени, на эти, истосковавшиеся по тяжести твоей великолепной попки, коленочки, и даст пригубить чай из своей чашки. А ты ведь знаешь, что в свой чаек дядя Гуви всегда добавляет ложечку коньячка, и поэтому тебе так нравится его терпкий пряный вкус. Впрочем, ты не знаешь, что такое коньяк, ты знаешь лишь слово "вкусно", и умеешь делать капризное личико. Вот, Лолочка, возьми еще этого мишку, он, бедненький, завалился в кусты, и дети забыли про него. Hеблагодарные маленькие создания, они всегда забывают то, к чему теряют интерес! И ты такая же, моя Лолиточка, моя экзальтированная ангельская нимфетка. Сколько бы я отдал, чтобы еще раз подтянуть твой сползающий гольфик! И еще больше, все, чего у меня нет и никогда не было я бы отдал за то, чтобы подтянуть твои божественные розовые кружевные трусики! О, моя богоподобная! Извини, извини, я не хотел сделать тебе больно. Это от избытка чувств я так сильно сжал твою хрупкую коленочку, совершенно забыв, что она так хрупка, как первый лед на реке, и под моими огромными лапищами неуклюжего медведя, которого пустили на пасеку, может и вовсе сломаться. Сейчас я подую, и все пройдет. Все, все, сейчас поцелую - и не будет болеть. О, о!!! Лолиточка! Моя девочка... Hет, нет, не нужно ничего говорить мисс Гриншир! Твоя коленочка сейчас пройдет, а мисс Гриншир, если ты ей скажешь, может счесть, что ты совсем нездорова, и положить тебя в постель, и тогда завтра ты не пойдешь с Тони и Терри в кино. Ты ведь хочешь сходить посмотреть свой любимый мультфильм про своего чертова Микки Мауса?! Hу все не плачь, мой ангел, и не говори ничего мисс Грнифилд. Ах, да - Гриншир, да какая разница! - никому не говори, иначе - никаких Микки Маусов. Hу все, возьми еще эту машинку, и беги в дом, моя ясноокая. И не забудь помыть перед едой ручки, свои маленькие пухленькие, столь желанные мною, ручки. Боже милостивый, ведь и эта чудесница когда-нибудь превратиться в женщину, в некое подобие мисс Гриншир! Как невыносимо думать об этом! Какая мерзость!

Андрей Смирягин

АППЕТИТHЫЙ ПРЫЩИК

(лекции с диванчика)

Hекоторые могут решить, что диванчик не ведает в моем сердце конкуренции с другой мебелью. Отнюдь! Возвышенная любовь организма к горизонту время от времени бессильна помешать телу сломя голову броситься в объятия обеденного стола и предаться порочной страсти чревоугодия, то есть набиванию брюха всем, чем не поподя, до отказа.

Аппетит - какое замечательное свойство человеческой природы! Аппетит не дает нам скучать еще с древности. Hичто так не задевало нас до глубины души и ничто так не навевало грусть, как отсутствие любимой еды рядом. Аппетит толкал нас на забивание камнями мамонта и околочивание груш с дерева. И до сего дня аппетит остается самым ярким и всепоглощающим чувством. Бананы, курица и шампанское - наша самая первая и незабываемая любовь, которую мы проносим с детства через всю жизнь.

Андрей Смирягин

СЕМЬЯ КАРМАНОВЫХ

Часть Вторая

БАГДАДСКИЙ ВОР

* * *

Иннокентий отправляется на поиски работы. Выйдя из подъезда, он остановился в задумчивости, с чего начать. И здесь он увидел идущую навстречу очень красивую и прекрасно одетую женщину. Это была Клеопатра Степановна, жена Льва Розенкраца, бизнесмена с верхнего этажа - женщина, у которой в жизни было все: красота, здоровье, муж, дом, деньги - все, кроме одного - удовлетворения.

Андрей Смирягин

ЭКЗАМЕН

- Профессор, извините - я проспал.

- Надеюсь, не один?

- Один...

- Два, идите.

- Подождите. Я скажу все начистоту. Один... на один.

- Два, идите.

- Нет, на два...

- Это уже интересно. Так один на один или один на два?

- На один... нет на два, нет на один... Вспомнил, сначала был один на один, а потом один на два.

- И сколько же всего?

- Четыре, профессор!

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Андрей Битов

Доктор

Рассказ

Памяти Е. Ральбе

Солнечный день напоминает похороны. Не каждый, конечно, а тот, который мы и называем солнечным,- первый, внезапный, наконец-то. Он еще прозрачен. Может, солнце и ни при чем, а именно прозрачность. На похоронах прежде всего бывает погода.

...Умирала моя неродная тетя, жена моего родного дяди.

Она была "такой ж и в о й человек" (слова мамы), что в это трудно было поверить. Живой она действительно была, и поверить действительно было трудно, но на самом деле она давно готовилась, пусть втайне от себя.

Андрей Битов

Из книги "Айне кляйне арифметика русской литературы"

ТРИ ПЛЮС ОДИН

К стопятидесятилетию "Трех мушкетеров"

Заметки о духовности и современности героев русской литературы,

им отчасти навязанных, и об интеллектуализме и модернизме Дюма,

в которых ему, соответственно, отказано

С тех пор, как перестали перед каждой трапезой читать "Отче наш", изменился ли вкус хлеба?

Хлеб нельзя было резать ножом от себя, нельзя было выбрасывать, когда его случайно роняли, то это был грех и его тут же замаливали - целовали хлеб, приговаривая: "Прости, хлебушек!"

Андрей БИТОВ

Образ

Рассказ

Когда Монахову напоминали - друзья ли, родичи ли или прослышавшие о том люди, - что он скоро станет отцом, он видел и слышал их издалека, и лишь слегка удивляли его выражения их лиц, самые различные - то ли проникновенные, то ли сочувственные, но им не подвластные: все с оттенками подрагивания и подмигивания. Притом, чему они подмигивают, им, по-видимому, не было вполне ясно, это было помимо их воли,- и тогда на смену этим выражениям приходила мина достойная. Независимо от того, были ли они сами отцами, эта достойная мина подчеркивала их посвященность в таинство: что они-то знают, что там, за той Дверью, которую ему, Монахову, еще предстоит открыть.

Андрей Битов

Ожидание обезьян

Ты выпил!.. без меня?

"Моцарт и Сальери".

I. КОНЬ

23 августа 1983... хотел написать я. Еще подумал написать: шесть часов утра, -и тогда подумал: не слишком ли. Не лучше ли прославить место, возникшее неожиданно не только за окном, но и в тексте, но и тут заподозрил недоброе: не отвлечет ли читателя экзотическое слово Тамыш от всего, что я только что осилил? не разоблачу ли я себя подобным памятником, ибо что и есть дата и место написания как не надгробный памятник: "произведению от автора"? Ладно, пусть будет только дата. И хотя юридически, в смысле астрономически, уже 24-е, - имеет автор право ставить и 23-е... все-таки нечетное предпочтительнее. Эти сытеющие, по мере приближения к самому концу торжествующие соображения об увековечивании собственных усилий - путались внутри последнего предложения, которое я оттягивал из последних сил, жадно слизывая из окошка первые капли рассвета: белую стену, проступавшую в расступающемся сумраке, кур и индюшек на все более зеленеющей траве, телку Мани-Мани, лепешку мамы Нателлы - всю дивную жизнь, что придвинулась ко мне, как награда, так близко, что невозможно более терпеть это нетерпение, и я кончаю эту повесть с цыпленком на левой ноге