Будни

Спустя некоторое время после свадьбы Тоотса Бог знает, из каких краев и каким образом в Паунвере прибывают две сестрицы, Юули и Маали, и устраиваются на жительство в доме булочника. По роду занятий Юули – портниха, Маали – вязальщица кофт. Фамилия их из памяти пишущего эти строки выветрилась, но если бы он ее теперь где-нибудь и разыскал, ему все равно не оставалось бы ничего иного, как изменить ее тем или иным образом, ибо никогда не следует сеять себе врагов – они вырастают и сами. Между прочим, автор этих историй пришел к такому заключению, когда у него возникли трения с господином Киппелем, а именно – накануне свадьбы Тоотса. Фамилия же поименованных выше сестер не нужна ни читателю, ни рассказчику еще и по другой причине: вскоре жители Паунвере дали сестрам весьма своеобразные прозвища, которые будут сообщены читателю незамедлительно, как только настанет подходящее для этого время. Старшая сестра Юули, швея, отличается большим ростом, сухопара и неизменно носит огненно-красную шляпу; девица так высока, что еще немного и смогла бы заглянуть в окно верхнего этажа дома булочника. Ее костлявые, но сравнительно широкие плечи увенчивает неожиданно маленькая головка, которая казалась бы еще меньше, если бы ее – в свою очередь неожиданно – не обрамляла толстенная и черная как смоль коса. Единственное, в чем нет ничего особенного, так это спокойные цвета смородины глаза девушки, вполне доброжелательно взирающие на божий мир и на людей. Благодаря аккуратной работе, умеренным ценам и приветливому обращению с заказчицами она вскоре становится подругой местных девиц и женщин; мужчины же, в особенности молодые парни, никак не желают укоротить свои языки и на все лады подтрунивают за спиной портнихи над ее ростом. Маали же, вторая сестра, решительно отличается от первой, как ростом, так и характером. Коротенькая, толстенькая, с каштановыми волосами, она всегда и всюду готова смеяться все равно над чем или над кем; сдержанная серьезность старшей сестры ничуть на нее не влияет. В первые четверть часа знакомства Маали можно принять просто-напросто за кокетливую девицу, которая только и делает, что смеется и хохочет, но впечатление первой четверти часа слишком часто бывает обманчивым; в действительности, Маали находит время и для смеха, и для работы, и для домашних хлопот, в её обязанность входит даже приготовление пищи. Следует ли требовать от молодой девушки большего, если и сами мы вряд ли делаем хотя бы столько?! Маали подвижна, жизнеспособна и жизнедеятельна, ко всяким житейским передрягам относится с завидной легкостью и способна смеяться даже в те минуты, когда старшая сестра сумерничает у окна, подперев щеку рукой и печально глядя на улицу.

Другие книги автора Оскар Лутс

Теперь ясно, мальчик с девочкой заблудились в лесу: во второй раз вышли к большому замшелому камню.

— Не могу идти, ноги не идут, — плачет Ити, хватая брата за руку.

— Надо идти, — говорит Кусти, — не оставаться же ночью в лесу. А что скажут папа с мамой, что скажет дедушка? Давай посидим, отдохнём немного да и пойдём скорей. Гляди, уж темнеет. Видать, далеко от дома ушли.

Брат с сестрой садятся под камнем, ставят корзинки, оглядываются, будто ища совета у огромных елей вокруг.

Наверное, не найдется людей, которым бы не нравились книги Оскара Лутса. Историями о жителях Пауивере зачитывались взрослые и дети… И, наверное, это оправданно, ведь героев книг Лутса невозможно не любить, невозможно забыть Тоотса и Кийра, Тээле и Арно, школьного учителя Лаури и церковного звонаря Либле

Первая книга из серии повестей Оскара Лутса о деревне Паунвере и её жителях.

Впервые на русском языке книга классика эстонской литературы Оскара Лутса, написанная им в 1938 году и изданная на родине в 1988-м. “Осень” продолжает написанную до Первой мировой войны книгу “Весна” (“Картинки из школьной жизни”) с тем же героем — Тоотсом, где изображаются реалии жизни в Эстонии 30-х годов.

Наверное, не найдется людей, которым бы не нравились книги Оскара Лутса. Историями о жителях Пауивере зачитывались взрослые и дети… И, наверное, это оправданно, ведь героев книг Лутса невозможно не любить, невозможно забыть Тоотса и Кийра, Тээле и Арно, школьного учителя Лаури и церковного звонаря Либле

Вторая книга из серии повестей Оскара Лутса о деревне Паунвере и её жителях.

Ветер поздней осени воет на улицах, крутит в воздухе пыль и клочки бумаги, трясет вывески лавок, свистит в телеграфных проводах. На оголенных деревьях кое-где еще болтаются пожухлые листочки, но стоит налететь порыву покрепче, как срываются с ветвей и они, чтобы, покружившись некоторое время среди сора и пыли, окончательно сгинуть где-нибудь под забором. Еще не свыкшиеся с холодом люди втягивают голову в плечи и, сгорбившись, шагают как можно быстрее, время от времени вытирая слезящиеся на ветру глаза. Синие и красные носы беспомощно выглядывают из воротников пальто и шуб, словно бы вопрошая: когда же, наконец, появится снег, когда же этот резкий ветер утихомирится? Но снег что-то не спешит с появлением, не унимается и холодный северный ветер. Правда, в иное утро в воздухе и впрямь начинают кружиться редкие белые мухи, но это пока что не те, ожидаемые гости, не снежинки, а скорее маленькие острые иголочки, которые ветер швыряет в лицо прохожему.

Популярные книги в жанре Классическая проза

Тибурций был по — настоящему очень странный человек: в его странностях не было ничего нарочитого, и, приходя домой, он не сбрасывал их, как шляпу и перчатки; он был оригинальным в четырех стенах, без свидетелей, наедине с собой.

Но я прошу вас, не думайте, что Тибурций был просто смешон, что у него была какая‑нибудь невыносимая для всех, навязчивая мания: он не ел пауков, не играл ни на каких инструментах, никому не читал стихов; это был уравновешенный, спокойный юноша, он говорил мало, слушал еще меньше, взор его из‑под полуопущенных век, казалось, устремлен был всегда в глубь его души.

Это было в последний день гуляния на Монмартре. На подмостках какого‑то балагана усердно зазывал публику охрипший паяц, тыча грязной тростью в грудь намалеванного масляной краской великана, вокруг которого толпились на афише голубые герцогини и вишневые дипломаты.

Я вошел. Я всегда захожу в такие места: всю жизнь меня тянуло к монстрам. Мало найдется голов — голов Циклопа или Аргуса, крошечных или громадных, плоских или квадратных, похожих на тыкву или на доску ломберного стола, которых бы я не ощупал и не обмерил, по которым не постучал бы с целью узнать, что же находится там, внутри.

Я был еще только взрослым школьником, когда Фонтане внезапно стал важной шишкой благодаря своему диплому лиценциата прав, рано выросшей бороде и передовым убеждениям. Это было в 1868 году; он держал речи в собраниях молодых адвокатов и даже пописывал сатирические статьи в газетках Латинского квартала. Он приобретал известность, а его отец становился знаменитостью. Этим преимуществом мой друг пользовался с пленительной легкостью, свойственной ему во всех делах. Он бывал у меня уже не так часто, как раньше, но относился ко мне с прежней симпатией. Я был ему за это очень признателен. Однажды утром я имел удовольствие гулять с ним в Люксембургском саду. Это было весной; небо сияло; свет, проникавший сквозь листву, нежно касался глаз. В воздухе чувствовалась радость, и мне хотелось поговорить о любви. Но, хотя в листве чирикали воробьи и на плече статуи сидел голубь, Фонтане сказал:

Я знал одного сурового судью. Он был из захудалого провинциального дворянского рода, и звали его Тома де Молан. Он занялся юриспруденцией во время семилетнего правления маршала Мак — Магона[1] и надеялся, что когда‑нибудь ему доведется вершить правосудие именем короля. У него были принципы, которые он считал непоколебимыми, ибо никогда не задумывался над ними. Стоит только задуматься над каким‑нибудь принципом, как станет ясно, что под ним кроется что‑то неладное и, в сущности, ничего принципиального в нем нет. Тома де Молан тщательно оберегал от пытливых мыслей все свои религиозные и социальные принципы.

Лет десять тому назад мне случилось побывать в одной женской тюрьме. Это был старинный замок, выстроенный еще при Генрихе IV и возвышавший свои остроконечные шиферные крыши над невзрачным южным городком, расположенным на берегу реки.

Начальник тюрьмы достиг уже того возраста, когда начинают подумывать об отставке. Парик у него был черный, а борода седая. Это был своеобразный начальник. Он самостоятельно мыслил и был человечен. Он не питал иллюзий относительно нравственности трехсот своих подопечных, хотя отнюдь не полагал, чтобы она была намного ниже, чем у каких‑нибудь других сотен женщин, взятых наугад в любом городе.

В ранней молодости Буонамико Кристофани, флорентинец, за веселый нрав прозванный Буффальмако, находился в обучении у Андреа Тафи, мастера живописи и мозаичного дела. А Тафи преуспевал в своем искусстве. Посетив Венецию как раз в ту пору, когда Аполлоний{Аполлоний (конец XIII —начало XIV в.) — живописец, грек по происхождению, работавший в Италии.} покрывал мозаикой стены Сан — Марко, он хитростью выведал секрет, который тщательно оберегали греки. По возвращении в родной город он так прославился умением составлять картины из множества разноцветных стеклышек, что не мог справиться со всеми заказами на такого рода работы и каждый день от утрени до вечерни трудился на лесах в какой‑нибудь церкви, изображая Иисуса Христа во гробе, Иисуса Христа во славе его, а также патриархов, пророков или же истории Иова и Ноя. Но он не желал упускать заказы и на роспись стен тертыми красками по греческому образцу, единственному известному в те времена, а потому и сам не знал отдыха и не давал передохнуть ученикам. Он имел обыкновение говорить им:

…Мне хорошо в приюте. Мне бы совсем не понравилось там, на воле — я же был там немножко: убежал — и вернулся…

Все купцы, приплывающие на своих шхунах, и все плантаторы, прибывающие с далеких диких берегов, все до единого надевают в Гобото башмаки, белые парусиновые штаны и вообще все, что полагается носить цивилизованному человеку.

В Гобото получается почта, производятся финансовые операции и газеты приходят не позже чем через пять недель после их выхода. Суть в том, что остров, опоясанный коралловыми рифами, со своей удобной гаванью считается хорошим портом для судов и служит распределительным пунктом для всей широко разбросанной группы островов.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Днём, часа в четыре, я миновал мост около городка Гоули в Западной Виргинии и круто свернул к тоннелю, проходившему под железнодорожным мостом. По этой дороге мне уже случалось проезжать – я знал, что меня ждёт впереди, и, подъехав к тоннелю, сбавил скорость примерно до десяти миль в час. Но даже при такой скорости я чуть было не раздавил человека. Вот как это случилось.

Неровное, все в заплатах шоссе, размытое дождем, лившим с раннего утра, стало скользкое, как лёд. В добавление к этому было совсем темно – хмурое небо и настойчиво хлеставший дождь заставили меня зажечь фары. Как только я въехал в тоннель, в противоположном конце показался молочного цвета грузовик. Он свернул в тоннель так круто, что я едва успел заметить его фары. Тоннель был короткий и узкий – только-только разъехаться двум машинам – и громадные передние колеса грузовика в одну минуту очутились на моей половине дороги.

– Потом я влезаю на фургон…

– Забыл!

– Что? Нет, я ничего не забыл.

– Нет, забыл, – сказал он. – Что с тобой такое?

Мальчик нахмурил брови. Он был совсем маленький, лет десяти, не больше. Его худое, острое личико чуть посинело от холода. Он моргал глазами, стараясь прогнать сонливость.

– Ну, говори.

– Я не помню что.

– Эх ты, глупый, – попасться хочешь?

– Не попадусь. Вот еще! Я эту игру знаю, мне не в первый раз. Я умею так играть.

Сборник «Гремящий мост» продолжает серию «На заре времен», задуманную как своеобразная антология произведений о далеком прошлом человечества.

В том вошла трилогия Владимира Уткина «Вдоль большой реки», «Гремящий мост», «Горизонты без конца», повести Софьи Радзиевской «Рам и Гау», Дмитрия Харламова «Сказание о верном друге», Янки Мавра «Человек идет».

Содержит иллюстрации.

Трехтомная «История Крестовых походов» Ж.-Ф. Мишо (1767-1839) еще при жизни автора заслужила репутацию классической. Мишо сумел с подлинным мастерством художника представить широкую панораму религиозных войн XI-XIII вв. и сделал это настолько объемно и впечатляюще, что и сегодня, в обстановке нового тура религиозно-этнических катаклизмов, его книга не утратила актуальности. В предлагаемом переводе учтены изъяны предыдущих переводов и сделана попытка при значительном сокращении текста сохранить все особенности незаурядного таланта автора. Книга снабжена приложениями, подготовленными Ж.-Ф. Мишо, иллюстрациями Г. Дорэ и «Картой Крестовых походов», составленной переводчиком.