Болтливая сорока

Болтливая сорока – одна из последних книг Евгения Ивановича Чарушина, известного художника-анималиста и детского писателя.

Книжки Чарушина раскрывают тайны природы и повадки обитателей леса, учат малышей любить волшебный мир зверей и птиц, понимать природу и растительный мир.

Рисунки автора.

Отрывок из произведения:

Кого сорока увидит, стрекочет:

А я тебя вижу!

А я тебя вижу!

Что плохо лежит – она тут как тут.

Птичье гнездо приметит – яйца расклюёт. Птенцов нелётных съест.

И зверю несладко от сороки: не даёт сорока укрыться от врагов. Всем рассказывает, где кто прячется. Кричит:

Я вижу!

Вижу!

Вот он где!

Зверь от сороки таится. А сорока от него ни на шаг. Куда он, туда и она.

Другие книги автора Евгений Иванович Чарушин

Когда Тюпа очень удивится или увидит непонятное и интересное, он двигает губами и тюпает: «Тюп-тюп-тюп-тюп…»

Травка шевельнулась от ветра, пичужка пролетела, бабочка вспорхнула, — Тюпа ползёт, подкрадывается поближе и тюпает: «Тюп-тюп-тюп-тюп… Схвачу! Словлю! Поймаю! Поиграю!»

Вот почему Тюпу прозвали Тюпой.

Слышит Тюпа, кто-то тоненько посвистывает.

Видит: в крыжовнике, где погуще, кормятся серенькие вертлявые пичужки — пенки, ищут, нет ли где мошки-букашки.

Сборник рассказов об охоте замечательного писателя и художника Евгения Ивановича Чарушина.

Сборник рассказов о животных. Для старшего дошкольного возраста.

Евгений Иванович Чарушин

Что за зверь?

Выпал первый снег, и всё кругом стало белым. Деревья белые, земля белая, и крыши, и крыльцо, и ступеньки на крыльце - всё покрылось снегом.

Девочке Кате захотелось по снежку погулять. Вот она вышла на крыльцо, хочет по ступенькам спуститься в сад и вдруг видит: на крыльце в снегу какие-то ямки. Какой-то зверёк ходил по снегу. И по ступенькам следы, и на крыльце следы, и в саду следы.

Евгений Иванович Чарушин

Медвежонок

Охотники убили трёх медведиц и три выводка медвежат продали в зоопарк.

В зоопарке их всех посадили в одну клетку, бурых, рыжих, черноватых, неодинаковых и мастью, и ростом - кто побольше, кто поменьше. Самый маленький - самый угрюмый.

Сидит в углу, чешет животик, лапу сосёт и всё время ворчит.

А другие весёлые: борются, по клетке лазят, барахтаются, кричат, пыхтят - мохнатые, пузатые, большеголовые, косолапые медвежатки.

Евгений Иванович Чарушин

Перепёлка

У нас в клетке жила ручная перепёлка. Такая маленькая дикая курочка. Вся коричневая, в светлых полосках. И на горле у неё нагрудничек из пёрышек, будто ребячий слюнявник.

Перепёлочка ходит по клетке и тихонько насвистывает - вот так:

- Тюрр-тюрр! тюрр-тюрр!

А то ляжет на бочок и купается в песке, как настоящая курица, чистит пёрышки, крыльями похлопывает. Мы ей покажем червячка, она подойдёт и клюнет из рук.

Евгений Иванович Чарушин

Воробей

Пошёл Никита с папой гулять. Гулял он, гулял и вдруг слышит - кто-то чирикает:

- Чилик-чилик! Чилик-чилик! Чилик-чилик!

И видит Никита, что это маленький воробушек прыгает по дороге. Нахохлённый такой, прямо как шарик катится. Хвостик у него коротенький, клюв жёлтый, и никуда он не улетает. Видно, ещё не умеет.

- Смотри-ка, папа, - закричал Никита, - воробей не настоящий!

А папа говорит:

Популярные книги в жанре Сказка

Александp Дашевский

ЛОРД БАЛБЕЙ И КОТ ТОПОТУH

Hе все так хоpошо, что

под ногами валяется.

Моpаль.

Однажды возвpащался лоpд Балбей со своей утиной охоты. Долго возвpащался, недели две. Соскучился лоpд по дому, похудел. Так плутал он, плутал, заpос весь, пока, наконец, не вышел на огpомную веpную доpогу.

"Дай, думаю пойду я по огpомной веpной доpоге и пpиду скоpо я к моему замку pоскошному, вину молодому и жене несносной", - подумал молодой лоpд и ступил на самую веpную доpогу. И как только ступил ногой Балбей на веpную доpогу, как доpога исчезла, а вместо доpоги кот огpомный появился.

Любомир Фельдек

Барон бас Баритон

Жил да был барон, барон бас Баритон. Знали бы вы, какой это был богач! Дукатов у него... Постойте, сейчас припомню. Целый воз? Нет. Целый мешок? Тоже нет. Ага, вспомнил: был у него всего-навсего один дукат. Да ведь и один дукат - больше чем ничего! Вернее, один дукат был больше чем ничего, - увы! - наш барон, барон бас Баритон, потерял свой единственный дукат в саду.

Искал он этот дукат день, искал неделю, искал месяц - дукат точно сквозь землю провалился. Ищет барон бас Баритон, ищет и вдруг видит: посреди сада вырос диковинный куст. Поглядеть - вроде бы смородиновый, но вместо гроздьев смородины висят на нём гроздья серебряных дукатов.

Любомир Фельдек

Из жизни зеркал

В то лето у меня не было срочной работы, и я решил посвятить свободное время наблюдениям. Кто наблюдает за жизнью бабочек, кто ещё за чем - а вот наблюдал ли кто-нибудь за жизнью зеркал? И я решил изучить жизнь зеркал.

Первое зеркало, за которым я стал наблюдать, было струящееся. Лежало оно на речной глади, и речка уносила его вниз по течению. В своих учёных записках я назвал его зеркалом водным.

Annotation

Волшебный хвост

У одного крестьянина было пятеро сыновей. Когда родился первый, он весело сказал: — Назовем-ка его Хлебом, авось к добру! Когда второй на свет явился, крестьянин чуточку подумал, а потом смиренно произнес: — Назовем его Винцом, авось к лучшему! Минул год, и народился третий. Поглядел крестьянин на него — малыш был белокурый — и сказал: — Этот появился уже с именем, он будет Маслом. Четвертый уродился рыжий-рыжий, и отец, не долго думая, сказал: — И этот уже с именем: пускай зовется Уксусом. Когда свет увидел пятый сын, крестьянин воскликнул, усмехаясь: — Не хватало только Чесночка! Так малыша и назвали. И когда спустя немного лет умерла жена крестьянина, вдовец, бедняга, не замечая, как смешно это звучит, в горе восклицал: — Как же будут жить теперь без мамы Хлеб, Винцо, Масло, Уксус и Чесночок? О чем только не передумал он в первые дни, приводя в порядок свой домишко, одевая, моя и причесывая сыновей, из которых старшему едва исполнилось двенадцать, готовя им обед и тратя сбережения жены! Но когда они иссякли — что было ему делать? Не мог же он оставить сыновей одних и отправиться на заработки! Наконец кормить ему их стало нечем. И однажды утром, взяв младших за руки, а остальных пустив вперед, он привел детей на вершину горы. Те стали хныкать: — Папа, есть охота! Папа, кушать! В отчаянии, сам не ведая, что творит, крестьянин подобрал пять черных круглых камней и раздал детям: — Хлеб, держи! Держи, Винцо! Масло, получай! Бери, Уксус! А это тебе, Чесночок! И с изумлением увидел, что дети откусывают эти камни, жуют и с удовольствием глотают. Тогда он наклонился, подобрал еще один и попробовал сам. Разжевал кусочек — вкус был странный, сладко-терпкий. Он уплел его до последней крошки. Сыновья, устав с дороги и насытившись, тем временем уже растянулись на земле, подложив под голову руку, и сразу заснули. Отец привел сюда детей, чтобы бросить их на произвол судьбы, поскольку нечем было их кормить, теперь же он решил запастись чудесными камнями, отнести домой и потом по мере надобности приходить сюда и пополнять запасы. За неимением мешка он стянул с себя рубашку, завязал бечевкой рукава и ворот и начал наполнять ее камнями, выбирая те, что побольше. Он уж собирался завязать ее наподобие меш- ка, как вдруг перед ним возник старик с белой бородой до колен и грозно вопросил: — Кто тебе позволил?.. Здесь хозяин я! Высы- пай обратно и надевай рубашку! — Сжальтесь хоть над этими детьми! — Сжалиться? Да ведь они мертвы, окаменели! Ты разве не заметил? Несчастный рвал на себе волосы, плакал, стоя на коленях перед сыновьями, тщился разбудить их в надежде, что старик его просто напугал. И в горе выкликал их имена: — Ах ты, Хлеб мой! Ах, мое Винцо! Ах ты, мое Масло! Ах ты, Уксус! Ах, мой Чесночок! Старик расхохотался. Он взял за руки крестьянина и, крепко сжав их, повторял: — Ну, спасибо! Вот спасибо! Полсотни лет я не смеялся, ну и потеха! Благодарю! Благодарю! Он покатывался со смеху, хватаясь за бока, и в глазах его была такая радость, что он весь преобразился. Крестьянин растерялся, а потом опять стал причитать: — Ах ты, Хлеб мой! Ах, мое Винцо! И тот, чье имя он называл, откликался, поднимая голову: — Я здесь! Старик сквозь смех сказал: — Еще раз благодарствую! Ну вот, я всех тебе и воскресил! Но у крестьянина, как он ни рад был видеть вокруг себя своих детей живыми и веселыми, сжалось сердце. — А как же мне их прокормить? — Об этом позабочусь я, — сказал старик. — Ты и не представляешь, до чего я тебе благодарен... Вообрази: полсотни лет — без единого смешка! Так мне отомстил один волшебник, враг мой. Дай-ка, дай я посмеюсь еще! Захохотал Винцо, следом — Хлеб, потом другие, не зная сами почему; засмеялся и крестьянин — тоже не ведая причины. И все подобно старику подпрыгивали, притопывали, и казалось, никогда не успокоятся. Старик сказал: — Жди здесь, сейчас вернусь. И исчез. Отец и сыновья с удивлением переглянулись. Больше всех был изумлен крестьянин, сообразивший, с кем имеет дело. Оглянуться не успели, а старик уж тут как тут. В руках красивый черный конский хвост, который шевелился как живой. Он то изгибался, то хлестал направо и налево, будто отгоняя докучных мух, то, повиснув, медленно покачивался, но управляла им не стариковская рука. — Вот мой подарок. Потребуется хлеб — тебе достаточно приложить его к пояснице твоего сына Хлеба. Он придет в пекарню и скажет: «Длинная Седая Борода желает десять, двадцать, тридцать булок!» И они дадут без лишних слов... Вино понадобится — хвост приложишь к пояснице сына, которого зовут Винцом. Он явится к виноторговцам: «Длинная Седая Борода желает два, три, четыре бочонка вина!» Те дадут, не пикнув... И так далее. — А деньги? — Их тебе придется зарабатывать. Для пропитания у вас с детьми будет все необходимое: хлеб, вино, масло, уксус, чеснок. Что до остального, ты снова примешься мотыжить, сеять, полоть, косить; и сыновьям твоим придется обучиться ремеслу. Когда хвост уже не станет приставать ни 1с чьей спине, это будет означать, что он утратил силу, и помни, будете повинны в этом вы. Ха! Ха! Ха!.. Хлеб и Винцо!.. Старик опять расхохотался, повторяя имена детей крестьянина. И крестьянин с сыновьями, передавая из рук в руки красивый конский хвост, который извивался как живой, тоже принялись смеяться, прыгать, топотать ногами. Старик тем временем делался все более бесплотным, постепенно растворялся в воздухе, превращаясь в облачко белесого тумана, и наконец совсем исчез. Крестьянин снова взял за ручки малышей, а остальных пустил вперед. Хлеб возглавил шествие, держа, точно флаг, конский хвост, который извивался, хлестал направо и налево, повиснув, покачивался, изгибался вновь дугой, а четыре брата напевали марш и ритмично хлопали в ладоши. Крестьянин захотел немедля испытать возможности хвоста: он опасался, что волшебник подшутил над ним. Позвал он сына: — Хлеб! Иди сюда... повернись ко мне спиной, — и приложил ему к пояснице хвост. Тот задвигался, как будто бы и впрямь принадлежал мальчишке. — Пойди в соседнюю пекарню... Скажешь — так и так... Двадцать булок прямо из печи. Хлеб пошел по улице, бахвалясь своим странным украшением. Дети, женщины и мужчины шли следом, дивясь и потешаясь. — Хлеб! А, Хлеб!.. Да ты никак лошадкой стал? Кто-то бросился к нему, схватил хвост двумя руками и что есть силы стал тянуть, но получил неведомо от кого такой пинок, что растянулся во весь рост и покатился по земле. Хлеб зашел в пекарню и сказал: — Длинная Седая Борода желает двадцать булок прямо из печи. Пекарь, как будто даже испугавшись, поспешно вручил их пареньку. И Хлеб отправился домой в сопровождении толпы народа, пристававшего к нему с расспросами: — Хлеб! А, Хлеб! Да ты никак лошадкой стал? Хлеб высунулся из дверей, насмешливо показывая спину. Хвоста как не бывало! Настала очередь второго брата. — Винцо! Иди сюда!.. Поворотись! Хвост, прилаженный отцом, задвигался, как будто и впрямь принадлежал мальчишке. — Дойдешь до ближней винной лавки. Скажешь — так и так. Бочонок лучшего вина. Винцо пошел по улице, столь же гордый своим странным украшением. Дети, женщины и мужчины — следом, дивясь и потешаясь: — Винцо! Винцо!.. Ты что, теперь лошадка? — Но схватить его за хвост и дернуть не осмелился никто. Мальчуган зашел к виноторговцу: — Длинная Седая Борода желает лучшего вина. Торговец, немного оробев, поспешил отправить рассыльного, чтобы тот отнес бочонок на дом. Следом, веселясь, народ: — Винцо! Винцо! Ты что, теперь лошадка? Мальчишка высунулся из дверей, насмешливо показывая спину. Хвост исчез! Однако истинное представление началось позднее, когда народ увидел шагавшего по улицам карапуза Чесночка, который от тяжести хвоста едва держался на ногах. Все кричали ему вслед: — Браво, Чесночок!.. Видать, и ты заделался лошадкой? Малыш остановился у лавки гастронома: — Дьинная Седая Болода зелает: ковбасы всех видов, сылу, малинованных гьибов... на десять те-ловек! Гастроном не без опаски поспешил нарезать колбасы всех сортов, большие куски сыра, положить грибов и маринаду и вручил все это малышу. Идет за ним народ и потешается: — Браво, Чесночок! Видать, и ты заделался лошадкой? Тот высунулся из дверей, насмешливо показывая спину. Хвост исчез. На таких харчах мальчики росли здоровыми и крепкими. Хлеб стал уже красивым пареньком, но ленивым, нерадивым. В тягость ему стало да- же ходить с привешенным хвостом за хлебом. С такой же неохотой это делал теперь и Винцо, а уж Масло и вовсе заважничал: еще бы, его ведь называли «светленький красавчик»! Отправляясь утром на работу, отец их всякий раз просил: — Надо, дети, вам учиться ремеслу! Рано или поздно сытой жизни по милости хвоста придет конец! Хлеб слушал равнодушно, Винцо и Масло с усмешкой пожимали плечами, и все трое целый день гоняли лодыря, дожидаясь возвращения отца с поля, ведь он один мог хвост привесить, а после снять его, и нередко лавки бесплатных поставщиков к тому времени бывали уже закрыты. Только Уксусу и Чесночку нравилось разгуливать с красивым хвостом за спиной, и людям не наскучило ходить за ними, веселясь и донимая их вопросами: — Уксус!.. Чесночок!.. Теперь и ты — лошадка? Они кичились тем, что увлекают за собою множество людей и затем насмешливо поворачиваются к ним спиной, где уже нет хвоста. Не проходило дня, чтобы отец не повторил — в особенности для трех старших сыновей: — Надо, дети, вам учиться ремеслу! Рано или поздно сытой жизни по милости хвоста придет конец. А я устал трудиться! Мои силы на исходе. Хлеб слушал равнодушно, Винцо и Масло с усмешкой пожимали плечами, и все трое с утра до вечера гоняли лодыря! Наконец пришел тот день, когда хвост едва-едва пристал к пояснице Хлеба — то была недобрая примета. Хлеб, встревожившись, сказал: — Папа, мне охота быть крестьянином, как вы. Лучше нет на свете дела! Пахать, сеять, мотыжить, косить, молотить... Хочу добывать хлеб для всех, но не с помощью хвоста! — Благословляю тебя, Хлеб мой! Наступил черед Винца: хвост еле-еле пристал к его спине, и это был недобрый знак. Винцо, забеспокоившись, сказал: — Папа, я хотел бы заниматься делом, сообразным моему прозванию. Уж очень выгодно: из одного бочонка вина можно сделать два, даже два с половиной! — И обманщика обманут, сын мой! Теперь уже и Уксус стыдился выйти из дому с привешенным хвостом для пополнения запасов. Но не Чесночок! Он был еще мальчишкой и — как знать? — возможно, ощущая за спиною хвост, чувствовал себя лошадкой. Поскольку за ним теперь бежали лишь мальчишки, он шел к гастроному дорогой подлиннее, то изгибая хвост, то хлеща себя им по бокам, то свешивая вниз, то задирая вновь, совсем как резвая лошадка! И веселые проказники свистели и кричали: — Эй, Чесночок... Лошадка ты или осел? Подай-ка голос, и увидим! Чесночок помахивал хвостом и отвечал: — Я — лошадка, а вот вы ревете, как ослы! Он возвращался с видом победителя, нагруженный множеством вкусных вещей и насмешливо показывал мальчишкам спину, где уже не было хвоста. Через несколько месяцев отец, уже состарившийся от непосильного труда, собрал пятерых сыновей и сказал: — Мы должны пойти поблагодарить нашего благодетеля и вернуть ему хвост. И вот однажды утром выступила в путь не- большая процессия, возглавляемая Хлебом, взды- лившим высоко, как знамя, великолепный кон- ский хвост. Замыкал ее старик крестьянин, до- вольный, что каждый из его детей может зарабатывать на жизнь каким-то ремеслом. Хвост ис- пытывал, похоже, новый прилив сил, он не за- мирал ни на минуту и рвался у Хлеба из рук. Собралась большущая толпа, по преимуществу мальчишки. — Куда вы? А нельзя и нам? Теперь вам хвост не нужен, и вы его на кладбище несете? И самые дерзкие напевали вслед: — Дивный хвост, чудесный хвост, отправляйся на погост, отправляйся на погост, чудный хвост, прекрасный хвост! И притворялись, будто плачут. Внезапно хвост вырвался из рук у Хлеба и стал хлестать нахалов по лицу, по спинам — куда попало, — разгоняя и детей, и взрослых. И вдруг глядь туда-сюда — красивый конский хвост пропал. И когда отец и сыновья решили продолжить путь, чтобы выразить свою признательность старику с длинной белой бородой, в лесной глуши они не обнаружили даже и следа хвоста. Народ, охваченный еще большим любопытством, часто спрашивал крестьянина: — Кум, а как там вышло все с хвостом? И крестьянин им рассказывал во всех подробностях, заключая всякий раз: — Кто творит добро — пускай невольно, — непременно будет вознагражден! Люди слушали, но верили с трудом: — Кто знает, как оно там было на самом деле? А кое-кто и ныне, слушая сказку про хвост, недоверчиво повторяет: — Кто знает, как оно там было на самом деле? Кто-то видел, кто-то — нет, Кто-то верит, кто-то — нет... В сказках давних, в сказках новых ложь иль правда? Где ответ?

Этих сказок Вы ещё не читали, ни одна не похожа на другую, но их объединяет одно: все они добрые, поучительные и жизнеутверждающие.

Раз отправилось стадо гусынь в Маремму яйца нести. На полдороге одна гусыня и говорит:

— Сестрицы, приходится мне с вами расставаться. Настала моя пора снести яйцо, до Мареммы не дотерплю.

— Да подожди!

— Да удержись как-нибудь!

— Да куда же ты!

Но гусыне было невмоготу. Пошли тут поцелуи да объятия, распрощались гусыни, уговорились встретиться, как пойдут обратно. И поплелась гусыня в лес. Сделала она себе гнездо из сухих листьев под старым дубом и снесла первое яйцо. А потом пошла поискать свежей травки и чистой водицы.

Нравоучительные и поучительные басни и сказки. Художник Борис Павлович Михайлов.

Сказки сложены в разгар битвы за наш город на Ленинградском фронте в августе-сентябре 1941 года.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Под большим дубом сидит Майя. Она делает из желудей разных зверюшек. Уже готовы курносый щенок, котёнок и зайчишка. На задних лапах сидит белка с пушистым хвостом, а поросёнок с утёнком едят из одной кормушки. Но забавней всех — маленький человечек. Ручки у него коротенькие, на ногах глиняные башмачки, а на голове круглая шапочка. Человечек стоит, гордо подбоченившись. Да и как не гордиться — у него даже имя есть: Желудёк. Так его Майя назвала.

Книга литературного критика Бориса Леонова — это коллективный портрет литераторов, действовавших в советскую эпоху. В этом собрании анекдотических, иногда трагикомических историй «властители дум», «инженеры человеческих душ» представляют себя с непарадной, «изнаночной» стороны, скрытой от глаз обычного человека. Неизвестно, все ли в этих историях, которые они рассказывают друг о друге, правда, но дух времени, колорит эпохи они, безусловно, передают.

Как известно, Ислам покоится на пяти столпах, представляющих собой своеобразный каркас нашей мудрой религии, поддерживающий всю конструкцию в жестком состоянии. Первым из них является необходимость произнесения свидетельства веры, «шахадатайн», традиционно выражаемого формулой «Нет божества кроме Аллаха и Мухаммад — пророк Его!», с момента искреннего и чистосердечного произнесения которой в присутствии добропорядочных свидетелей человек официально признается мусульманином и приступает к изучению обрядов. Ежедневно тысячи людей по всей планете, осознавших себя мусульманами, с благоговейным трепетом в душе впервые в жизни произносят эти благородные, священные слова и влившись в многомиллионное духовное сообщество всех правоверных следуют в дальнейшем этим праведным путем, совершая добрые дела во имя благосклонности Всевышнего Аллаха (Хвала Ему и велик Он!). Спаянные узами взаимного благоволения со всеми правоверными планеты, в добром настроении и с глубоким душевным спокойствием, развязав при помощи искренней веры психологический гордиев узел, закрывающий обыденному человеческому сознанию доступ в безграничный океан высокой Исламской духовности, они уже по новому воспринимают самих себя, друг друга и весь окружающий мир. Ведь духовность это поистине главная движущая сила человека, именно она дает ему свободу сознательного нравственного выбора в пользу добра и милосердия, возможность сопереживать, творить, любить и поддерживает в нем первозданную жажду познания истинного смысла нашего земного бытия. Высокая Исламская духовность — это воистину бесценный дар Всевышнего Аллаха (Хвала Ему и велик Он!), который Он ниспосылает людям с той минуты, как только вера воссияет в их измученной духовными исканиями и бесконечными сомнениями душе. С этого момента, под воздействием нового, духовного, мышления, озаряющего самые глубины человеческой души и развивающего в нас способность удивительно тонко чувствовать радость и боль окружающего мира, верующие становятся еще более деятельными, еще более развитыми в морально-нравственном и интеллектуальном отношении людьми, хорошо понимающими что единственным надежным убежищем во Вселенной является Аллах и его мудрые законы. Набожность и искреннее благочестие, благородство характера и не показное милосердие, нравственная чистота и неуклонное стремление к знаниям — таков мир истинно верующего человека, которого любая радость и любой успех все более приводят к пониманию безмерной доброты Всевышнего Аллаха (Хвала Ему и велик Он!). Давайте же сравним психологию тех, у кого за душой нет ничего святого, с психологией глубоко верующего человека и вы наглядно убедитесь в том, насколько жалко и убого выглядит мировоззрение любого атеиста по сравнению с внутренним миром благочестивого мусульманина. Начнем с того, что все неверующие люди нигде и никогда не бывают полностью удовлетворены, поскольку человек, как правило, охвачен бесчисленными потребностями и бесконечными желаниями, точнее желания людей простерты аж до самой вечности и потому их удовлетворить способен только обладатель бесконечного могущества и всеобъемлющего знания, ну а право на это можно заслужить лишь с помощью искренней веры, поскольку только благочестие и молитва служат ключом к сокровищницам Божьего милосердия. Люди, для которых нет ничего святого, обычно руководствуются в повседневной жизни чисто животными побуждениями и их идеалом является только богатство, легкомысленные развлечения, обильная еда и сон. Как правило, они беспринципны во всех отношениях и среди них немало приспособленцев, которые попросту приноравливаются к любой социальной среде, сколь бы уродлива и нечестива она ни была, приспосабливаются к любому, пусть даже самому несправедливому, политическому строю и такие высокие понятия как истина и совесть, честь и справедливость каждый из них определяет для себя так, как понимает сам. Им, как правило, довольно редко удается совершить в своей жизни что-нибудь значительное и полезное для общества, поскольку подавляющее большинство неверующих людей из поколения в поколение стремятся к чему-то пустому и недостижимому. Их жизнь, лишенная духовности, дерзаний, творческих порывов, свободы поисков и сомнений, ошибок и озарений неимоверно скучна и совершенно бесполезна. В силу этого обстоятельства они одновременно и любят, и ненавидят свою собственную жизнь. Конечно, в каждодневной суровости будней большинству людей как правило не до глубоких философских рассуждений, они просто хотят жить легко и радостно и мечтают о счастливой жизни, однако атеисты слишком часто принимают средства к ней за нее самое, и чем больше стремятся к счастливой жизни, тем дальше от нее оказываются. Иной раз просто поражаешься тому, как много таких людей упускают жизнь, добывая себе средства к жизни, то есть они вроде бы и не живут, а еще только собираются жить, но все время по разным причинам откладывают. Отсутствие духовного начала неизбежно приводит людей к ощущению внутренней пустоты даже тогда, когда ими, казалось бы, уже достигнуто все желаемое в сфере карьеры, семьи или каких-то там материальных благ, поскольку чем бы они ни занимались и о чем бы ни думали, конец один — глубокое разочарование, ощущение полной бессмысленности своего бытия и внутренняя опустошенность, влекущие за собой жестокое равнодушие к окружающим и беспощадный эгоизм, бесчувственную обособленность неверующего человека от всего остального мира. Такие люди оказываются, как правило, гораздо зорче в чужих делах, нежели в своих собственных, нетерпимы к слабостям других и в то же время настолько снисходительны к самим себе, что хотят похвал даже за то, вопреки чему они поступают. Святой Пророк (Да благословит его Всевышний Аллах и приветствует!) предупреждал о том, что для каждой эпохи будут характерны свои душевные хвори и мусульманам хорошо известно, что если болезни тела проявляют себя все сильнее по мере своего развития, то с теми болезнями, которые поражают душу, все обстоит как раз наоборот — чем более страдает ими человек, тем меньше он чувствует это. Неверующие люди из поколения в поколение воюют с окружающей средой, пытаясь сломить ее с помощью силы, и при этом никак не поймут, что для того, чтобы изменить мир вокруг себя, человек сначала должен внутренне измениться сам. Пытаясь во что бы то ни стало покорить природу, неверующий человек тем самым ее попросту уничтожает, уничтожая этим самого себя, потому что планета способна жестоко мстить за тот огромный вред, который ей бездумно причиняют. Хотя бы теперь людям нужно понять что мысли и поступки человека, вступающие в противоречие с гармонией Вселенной, установленной Всевышним Аллахом (Хвала Ему и велик Он!), ведут к постепенной деформации его психических и полевых структур, судьбы и самой личности. В свою очередь, рост высокой духовности весьма благотворно влияет не только на психику, но и на физическое здоровье человека, превращая разочарованное и болезненное существо в озаренного творческим духом, энергичного и неустанно занятого новыми полезными делами человека. Независимо от возраста, профессии и социального положения, верующий человек всегда работает на совесть, принося большую пользу обществу, он трудится до старости не покладая рук, создавая все новые духовные, научные, культурные ценности или воплощая свою творческую энергию в какие-то материальные объекты. В отличие от атеистов, истинно верующий человек зарабатывает себе на жизнь исключительно честным трудом, предпочитая голод хлебу, добытому неправедным путем или же обретенному при помощи эксплуатации и угнетения других людей. Правоверный никого не предает, а служит примером честности и великодушия, он справедлив к окружающим и вся его жизнь наполнена милосердием и отзывчивостью. Он служит для всех окружающих ярким образцом веры и душевной стойкости, не притесняет других и, конечно же, сам не живет в унижении, он всегда придет на помощь слабому и поделится с нуждающимся всем тем, что сам имеет. «И помогайте одни другим в благочестии и богобоязненности, но не помогайте в грехе и вражде» — повелел правоверным Всевышний Аллах (Хвала Ему и велик Он!), а Святой Пророк (Да благословит его Всевышний Аллах и приветствует!), неоднократно говорил, что: «Никто не станет верующим, пока не пожелает своему брату то, чего желает самому себе», поэтому истинный мусульманин только так и поступает. Он боится лишь Всевышнего Аллаха (Хвала Ему и велик Он!), стремится заслужить Его благоволение, а потому повсюду защищает справедливость. Правдивый взгляд на все происходящее вокруг позволяет ему видеть этот мир таким, каким он есть на самом деле и принимая важное решение глубоко верующий человек всегда прислушивается к спокойному, тихому голосу собственной совести, которая никогда не смирится с несправедливостью. Общеизвестно, что одних лишь материальных благ для истинного счастья человеку совершенно недостаточно, ему необходимо знать зачем он, собственно, живет и понимать в чем заключается высший смысл его существования. Так вот, у мусульманина не существует той мучительной проблемы выбора и обоснования своего жизненного пути, которая отравляет и без того безрадостное существование атеистов, поскольку мудрое, непреходящее учение Ислама уже само собою делает всякого, кто следует ему правдивым и надежным человеком, бережно хранящим веру и честь своей Родины, полезным для общества и доброжелательным к окружающим, поведение которого регулируется вовсе не страхом за собственную жизнь, а духовной и житейской мудростью. Словом, истинные мусульмане — это люди, устремленные ввысь и во все времена, в любой стране были такие правдолюбцы, которые верили в Единого Бога (Хвала Ему и велик Он!) и жили так, как Он предписывал своим рабам. Так вот, такие люди были мусульманами независимо от того, называли они этот путь Исламом или нет, поскольку каким бы ни было их самоназвание, такое поведение означает только Ислам и ничто другое. Общеизвестно также то, что неимущие Бога обычно панически боятся смерти, живут в атмосфере постоянного страха перед будущим и уходят из этого мира скорбя. Душа неверующего человека расстается с этим миром угнетаемая тем, что он так в конце концов и не насытился всем, что копил, не достиг того, на что надеялся и не запасся багажом бескорыстно совершенных добрых дел, так необходимым для того пути, который теперь открывается перед ним. Чем меньше времени остается до конца его земного существования — тем больше неверующий человек понимает, как много заблуждений он принял в этой жизни за безупречные истины и как много истин безрассудно отвергал как заблуждения. Осознание того, что теперь он уже больше ничего не может изменить и ему не остается ничего другого, как покорно ожидать неизбежного финала своего существования, как правило, приводит атеиста в ужас. Наглядной иллюстрацией к сказанному может послужить отношение к смерти небезызвестного господина Фрейда, который, как известно, был убежденным дарвинистом и неисправимым противником веры. Так вот, когда в его присутствии вдруг кто-нибудь говорил о смерти, он начинал дрожать как осиновый лист, а дважды попросту терял сознание и падал со стула без чувств, поскольку кто-то вдруг неосторожно заговорил в его присутствии о мумиях в Египте. Как известно, в свое время он много разглагольствовал о тайной стороне межличностных отношений и нередко просто шокировал публику своими пошлыми «открытиями», злорадствуя потом в кругу друзей, что этим-де срывает с лицемерного общества покрывало целомудрия и обнажает истинные мотивы всех человеческих поступков. В запале этого неуемного разоблачительства он однажды договорился до того, что мать, кормящая грудью свое дитя, получает, по его мнению, при этом откровенно сексуальное удовлетворение, ну а младенец таким образом впервые приобщается к эротике. Додуматься до этого могло, конечно, только сексуально отягощенное сознание господина Фрейда, зато когда однажды Юнг опять завел при нем разговор о смерти и о трупах, этот всезнающий дарвинист вдруг снова задрожал, упал на пол и потерял сознание. Почему же смерть была так страшна для премудрого Фрейда? Да потому, что при его претензиях на знание всех тонкостей человеческой натуры, он тем не менее совершенно не понимал, что страх является всего лишь плодом нашей мыслительной деятельности, не имел никакого понятия о высшем смысле человеческого бытия и, самое главное, — он не имел веры, а потому был попросту не в состоянии сойти с дороги животного страха перед смертью, чтобы достичь душевного равновесия и глубокого внутреннего покоя, опираясь на незыблемый фундамент духовности. Он жил вслепую, как все неверующие, пытаясь на основе страхов и ошибок прошлого предвосхитить все страхи и ошибки будущего. Этот «великий знаток» человеческих тайн не понимал того, что все живое, вступая в жизнь, неизбежно получает в спутники и страх неминуемой смерти, а потому никак не мог с собою совладать. Люди неверующие обычно с ужасом думают о смерти, причем не только рассудок, но и все их существо воспринимает ее как нечто ужасное. Сама мысль о прекращении их сознания, об угасании разума и восприятия своей индивидуальной, неповторимой жизни, мыслей и чувств приводит атеистов в ужас, поскольку означает безвозвратную потерю всего того, к чему они привыкли. Будучи неимоверно храбрыми при жизни во всем, что прямо или косвенно касается религии, они зачастую становятся просто тряпичными куклами когда приходит время умирать и буквально трясутся от страха перед смертью, как будто бы только сегодня узнали о том, что когда-то умрут. Их отношение к смерти так же лицемерно, как и отношение к жизни, именно поэтому неверующие люди, оплакивая умерших, как правило, стонут гораздо более внятно, когда их слышат посторонние. Просто диву даешься, когда наблюдаешь, как едва завидев кого-нибудь со стороны, они сразу же тянутся рвать на себе волосы, хотя по идее свободнее могли бы сделать это когда никого нет рядом и никто не мешает проявлению чувств. Напрочь забывая о том, что бесчеловечно хоронить вместе с близкими и память о них, проливая реки слез на похоронах и произнося пространные заупокойные речи, эти люди часто забывают об усопших буквально через год-другой после похорон. В то же время мусульмане знают, что сам по себе страх — ничто и победить его не так уж трудно, если постараться отделить смятение от его причины, да и вообще — глупо чувствовать себя несчастным только потому, что когда-нибудь тебя, возможно, постигнут несчастья. В отличие от атеистов, верующий убежден, что эта преходящая земная жизнь — всего лишь суровый экзамен перед вступлением в вечную и потому ему присуще чувство глубокой ответственности за свои слова и поступки, поскольку он прекрасно знает, что рано или поздно всем придется уходить обратно к Богу, чтобы отчитаться о своих свершениях. Мусульмане вообще не боятся смерти и относятся к ней совершенно спокойно, поскольку осведомлены, что с помощью искренней веры и праведной жизни имеют возможность добиться такого успеха в вечности, по сравнению с которым их земная, временная жизнь покажется им просто жалким прозябанием.

Он был рожден для того, чтобы его били. Кожаный, упругий, он не знал, не хотел и не мог почувствовать другой жизни, без ударов. Она, эта нынешняя жизнь, была всем — молитвой, счастьем, благословением, судьбой. Больше всего — судьбой. Он ощущал ее прикосновения всем своим естеством. Он ждал их, катился навстречу им, крутился на месте от нетерпения или, если это не помогало, замирал, как будто успокоившись и даже солидно покачиваясь, на самом деле весь распираемый изнутри нетерпеливым ожиданием, что вот сейчас, непременно, вот-вот, немедленно, сию секунду… И судьба приходила. Он всегда угадывал ее приближение по исходящей откуда-то извне (или изнутри? он не умел отличать) ритмичной вибрации, сотрясениям, сначала далеким и словно бы нерешительным, потом все более настойчивым, определенным в своей направленности — к нему — и он, уверяясь, что главное близко, напрягался для грядущей битвы, отпора, ждал среди все учащающейся тряски… Удар! Он прогибался от толчка, в самом нем черпая силы для сопротивления, зная, что чем сильнее удар, тем больше энергии набирает он сам. Выжидая момента, когда еще немного, еще чуть-чуть, и его разорвет изнутри рвущееся буйство жизненной силы, он именно в этот точно определенный законами его естества миг отдавал всю, без остатка, силу, столь щедро данную ему судьбой, отдавал ей и летел.