Боец Великого Похода

Пещера была просторной, но невысокой, и в дальнем её конце, где пологий свод приближался к земле, прятался лаз. Чёрт его знает, какие твари могли повылезать оттуда, когда угаснет костёр. Разумнее было б заделать дыру, так безопаснее, но в неё довольно резво вытягивало едкий густой дым. Не сидеть же всю ночь напролёт в наморднике-респираторе. Тем более, что пещера была такой уютной, домашней, словно с нетерпением ждала появления изнемогшего путника — разве что ковёр пред ним не расстелила. Впрочем, пусть не для него, но для кого-то другого она была явно предназначена. Однако рядовой Кукушкин имел все основания сомневаться, что этот неведомый кто-то заявится сюда нынешней ночью. Не в такую, мать-перемать, непогоду.

Другие книги автора Оксана Валентиновна Аболина

Хокку (хайку) заката. Начальные стихи заката. Так называется эта повесть, если перевести слово «хокку» (начальные стихи) буквально. Полустрофа танка, три первых его строчки, хокку вышел из комического жанра и отправился в свое долгое-долгое путешествие в искусстве пятьсот с лишним лет назад. Хокку постоянно развивалось — от комедии к лирике, от лирики к гражданскому пафосу. Первоначально — трехстишие, состоящее из двух опоясывающих пятисложных стихов и одного семисложного посередине — к описываемому времени оно приняло совершенно свободную форму написания.

Из глоссария

Зачем написана повесть, где нет героя. Нет смысла. Идеи. Проблемы, фабулы. Темы. Сюжета. Зачем? Только ли потому, что кто-то задался целью написать эту невероятную повесть?

* * *

Даже если поверишь, что ты — подобие подобия, которое, в свою очередь, тоже чье-то подобие, — то, все равно, всегда остается надежда, что мы — незамкнутая система, и существует Некто, кто истинен и дал этой цепи начало.

* * *

Кого в нас больше — Христа или Иуды? Мог бы Данко стать человекодавом? А наоборот?

В Вяземском саду пропала скамейка. Вчера стояла на месте, а сегодня — нет как нет — словно её никогда и не было. Вряд ли бы кто заметил исчезновение одной-единственной скамейки, всё-таки в саду их более, чем достаточно, но то, что нет этой — расстроило многих. Это была уникальная скамья. И не потому, что на ней восседала какая-нибудь заморская знаменитость, и не потому, что её изукрасили художники-граффитисты, и не потому, что инженеры её спроектировали по особой конструкции. Нет, на вид она была самая обыкновенная. Только располагалась не там, где положено — на аллее, а в глубине сада, прямо на газоне, под сенью тополей, где всегда тень и тишь: детская площадка в одном углу сада, футбольное поле — в другом, собачники гуляют совсем в стороне. А наверху — кто-то подвесил скворечники, птички порхают, ветерок — идиллия, а не место. Наверное, много лет назад и пропавшая скамейка стояла на аллее, среди своих сестёр, но кипящая адреналином молодёжь перетащила её сюда по наитию, чувствуя, что уж больно место для отдыха удобное.

Моё имя, моё главное имя (впрочем, я теперь иногда сомневаюсь в том, что оно главное), в общем, то имя, что дали мне при рождении (о других я скажу позже) — Игорь. Мать с отцом выбрали его заранее, как только узнали, что у них родится мальчик. Я закрываю глаза и отчётливо представляю себе эту картину: мои родители, немолодые (я поздний ребёнок), но и до возраста социальной эвтаназии им ещё добрых двадцать лет — вот они сидят в уютной, стилизованной под девятнадцатый век, беседке…

До новогодних курантов было ещё далеко — часа полтора, не меньше, — но мальчишки по всему городу уже вовсю запускали петарды. Хлопки, взрывы, радостные крики не переставая сменяли друг друга. Свою лепту в весёлый шум и гвалт вносили и водители легковушек, они приветствовали приближающийся Новый Год автомобильными гудками. «Не заснёт Машка, если молодняк не угомонится, — подумал Муравский. — Расшумелись, огольцы». Вот опять грохнуло совсем близко, и кто-то по-разбойничьи лихо засвистал. Муравский выглянул за окно. В поле зрения никого. По улице легкомысленно танцевали снежинки, и на карнизе толстым слоем, словно ватное одеяло, лежал мягкий, пушистый снег. Всё было белым-бело. Муравский вздрогнул, ему стало не по себе. Когда-то и он любил кататься на лыжах и кидаться снежками, но всё на свете проходит, и его любовь к зиме сменилась стойкой неприязнью. Скорей бы весна!

Ты летаешь, а под тобой, на земле, любимые существа. Ходят, разговаривают, пьют, спят, испражняются, пишут письма, читают, смотрят телевизор. Они ругаются, мирятся, поют, звонят друг другу по телефону, говорят ласковые слова, в ярости бьют посуду. Они делают все, что положено делать людям. Только не замечают тебя. Никогда. Изредка, очень-очень редко, даже говорить не стоит, но все-таки, случается, бывает — они прислушиваются к чему-то и видят смутный неясный образ: амурчик? ангелочек? облачко? Это — ты. Но они этого не знают. И забывают. И вспоминают только тогда, когда ты уже не летаешь, а плаваешь в темном теплом тумане и с тобой нежно разговаривают чарез стенку живота. И хотя тебя пока еще никто не видит — тебе очень хорошо. Тебе не нужно еще внимание других, тебя вполне устраивают уют и мир в твоей будущей семье. Полеты прекращаются. На долгих девять месяцев. И это — бесконечность. Ты — весь внимание. Ты жадно ловишь информацию изнутри себя и из внешнего мира. Ты чувствуешь свой стремительный рост — словно ты вспухаешь, — приток каких-то веществ, отчего у тебя появляется сила, и можно уже сообщить о себе ударом пятки в упругую стенку темного тумана: «Я есть». Ты жадно ловишь звуки снаружи — глухие, громкие, как тамтамы.

Устал… Сейчас еще минут пятнадцать посижу — и пойду за Люськой в садик. Времени уже впритык. Есть хочется, тошнит с голодухи, черт! Все из-за этой девчонки, дуры набитой.

Ну что ж, сами виноваты. Мама первая виновата. С чего все началось? Пришла четыре месяца назад и сказала, что есть не хочет, на работе, дескать, обедала. День на работе, другой, третий, фиг я поверил, что она деньги на жратву в столовке тратит. Пристал на четвертый вечер, а она — ни в какую. «Тошнит, — говорит, — Боб, и все». Я сначала, олух, немного успокоился, думал, прибавления ждем. Мало ли, у них, у взрослых, своя жизнь, может, где мужика подцепила, все отец Люське нужен, а то она родного папашку, погань фашистскую, раз в год набегающего, дядей зовет, да за маму от него прячется. Вцепится в юбку и глазами от испуга хлопает. Я уж размечтался, думал: может, кооператор какой, деньги в доме появятся, не станет же мама еще одного оглоеда рожать на нашу голову без прикрытия. После сообразил: дурья твоя башка, какой кооператор за медсестру с ее окладом попрет. Им девки шикарные требуются, чтоб кольца да серьги, а мы, шантрапа нищая, кому нужны? Может, решил, порядочного какого нашла, да и порядочный, фиг с маслам, пойдет, где двое короткоштанников, себя бы, дай Бог, прокормить. В общем, терпел два месяца, опять пристал, а она мне: «Боб, я серьезно говорю, я — старая кочерыжка, мне ничего уже в этой жизни не надо, только чтоб тебя из армии живого встретить, да Люську успеть замуж спихнуть. За меня не беспокойся, я свою меру знаю, с голода не помру». Стоит, смотрит проникновенно, да слюни с голодухи сглатывает. Я покумекал-покумекал. «Ладно, — говорю, — у меня обед в школе бесплатный, а ты вообще ни черта не жрешь. Сама дистрофия, другим дистрофикам уколы делаешь для укрепления организма. Впрочем, там и жирные попадаются. И, в общем, так: ты женщина, тебе нормально питаться надо. Я сказал. Оставишь Люську сиротой — на том свете локти кусать будешь. А я переживу на столовке — мне этого по горло хватает». Она — мне: «Боб, не дури. У тебя организм растущий, тебе сейчас надо есть и есть, хоть что-то. И так я вам витамины с работы таскаю. Тебе мясо нужно, балбес, белки, кальций, зубы все к свадьбе потеряешь. И хватит, вообще, скорлупу от яиц свиньям выбрасывать, можно в кофемолке смолоть, и Люське в кашу, она не привередливая, съест». У меня аж сердце екнуло. Да, — думаю, — плохи наши дела, коли до такого дошло. А я ей еще хотел рассказать как Крылов на физре в голодный обморок свалился. У них, вообще, семья многодетная, папаша триста приносит, а мать с младшим сидит, так он свой бесплатный обед втихомолку по термосам прячет, есть такие термосы-кружки, как раз для наших блошиных обедов. Я так только хлеб таскал, пока вволю давали, а теперь… Сволочи! До чего людей довели… А Крыловы — сами дураки, нашли время плодиться. «В общем, — говорю, — ты как хочешь, а я тоже на диету сажусь». Она уж ругалась-ругалась, а что сделает? Мне-то пальто в куртку давно превратилось, и у Люськи сапоги с дырами на носках, черти, делать нормально даже для мелюзги разучились. Хоть бы бабка валенки из деравни прислала, так у них самих теперь нет, пишет. Так что, поджал я живот, сапоги Люське вытянули, а она, мерзавка, пигалица болотная, дистрофик, сопля четырехлетняя, выдала вчера: «Я есть не хочу, мы в садике и завтракали, и обедали, я лучше Катю (куклу, то бишь, любимую) покормлю». Ну, я заорал на нее, почище, чем папаша, сволочь начальская, мама, бедная, на кухню убежала, расплакалась, ничего, зато эта все съела, как миленькая, тарелку аж облизала, только ревела потом, стерва, три часа до икоты. Когда Люську уложили все-таки, мама сказала: «Боб, ты уже большой мальчик, давай договоримся, мне тут в поликлинике предложили в две смены работать. Я отказалась, а сейчас, думаю, надо. Придется тебе Люську из сада забирать. Я штопать буду, гладить, а стирку, да посуду, да магазины на тебя оставлю, благо, машина стиральная пашет, без проблем. Если осилим — суббота-воскресенье — ваши дни, хорошо?» Что делать? Хочешь жить — умей вертеться. Взял талоны (подтираться ими, что ли?), купил сегодня мяса, продал, пятерку выручил, Люське яблок купил, все витамины живые. Мама-то не разрешает, думает, секанут менты — ничего-ничего, их какое дело собачье, дармоеды чертовы, как возьмут, так и выпустят…

К тому моменту, как в коридоре резко и протяжно взвыл звонок, в моем лексиконе вообще не осталось приличных слов. Только редкостные заковыристые буквосочетания — по три, по четыре, по пять штук в ряд. Их было настолько много, что мне чудилось — еще немного и взорвусь, если не выплесну их наружу. Но приходилось терпеть, заткнув их шомполом здравого смысла в глотку — в углу кухни сидел, съежившись, соседский Васька. Загнать его в свою комнату мне мешала сопливая интеллигентская слабохарактерность. Жалко было, засранца. Братан перед тем, как уйти в путягу,[1]

Популярные книги в жанре Фэнтези

- Поручение? Что еще за поручение? - Джованни Готтио склонился над столом, расплескивая вино из дешевого медного кубка, который держал в руке. Скоро его наполнят снова, Джованни знал это, ведь его новый друг, сидящий напротив, неизменно подливал всю ночь.

- Портрет, - сказал новый знакомец, - маслом. Заказчик отлично заплатит.

Джованни фыркнул, пролив еще больше вина. Бессознательно он провел несколько линий пальцем на грязной поверхности стола, будто нанося мазки воображаемой кистью. Лица. Лица всегда были его специальностью. Казалось странным, что он сидел с новым другом уже много часов, пил его вино и тратил его деньги, но встань тот и уйди, Джованни не смог был точно сказать, как этот человек выглядел. Он более был похож на размытый набросок портрета, сделанный импрессионистом: холодные и жестокие глаза, рот высокомерный и слабый - как незаконченная работа. Самой запоминающейся вещью в нем был изумрудный перстень на пальце, ловивший даже неяркий свет свечей этой таверны на задворках города.

Настоятель Фроско слыл самым мудрым человеком в округе Ведячий Лог. Однажды незнакомец попросил его обучить всем известным языкам…

продолжение романа Яросланы Соколиной "Проводник"

Спасаясь от анкараторов беглецы сворачивают на дорогу, ведущую через проклятые земли, именуемые Солнечными Кедрами. Все живое обходит эти места стороной. Исполинские кедры, чьи верхушки тонут в облаках, явно дают понять Марелиане, что уничтожат путников, если они посмеют войти в лес. Но выбора нет. Преследуемые раритами, друзья ступают на опасный путь. Тайлера проклятая земля отравила первым, лишь заботой Марелианы мальчик продолжал цепляться за жизнь. Животные погибли через несколько дней. Конь по кличке Дух, верный друг Марелианы, потребовал, чтобы она провела его инициацию, сообщив, что это единственный способ выбраться из Солнечных Кедров...

Продолжение романа Яросланы Соколиной "Проводник"

Продвигаясь дальше на север, путники вышли к небольшой деревушке, располагавшейся в отдалении от основных торговых путей. Здесь царила самобытность, исчезающая по мере приближения к центру империи. Местный маг знал о приближении путников, встретил их и приютил у себя. Маг Скотт  был очень уважаем деревенскими людьми, и при этом, к удивлению Стива, являлся близким другом местного рарита – отца Самуэля. 

 Отец Самуэль, узнав об истинной сущности могущественных мессий, поведал магу и его гостям, что уже несколько лет Верховные служители церкви интересуются детьми в возрасте от семи до пятнадцати лет. При этом рарит упоминал некое место под названием «Детский Рай». Друзья уже слышали об этом месте, им было также известно, что дети не очень жаждут жить и учиться в этом «Раю».

 Селяне встретили друзей радушно. На следующую ночь состоялся праздник изобилия – «Бабий Сон», что было самым светлым событием в  странствиях трех друзей. Всю ночь они танцевали, пели песни; веселье захватило путников, позволив на одну ночь почувствовать себя своими среди людей. Далеко за полночь начались гадания у священного озера. Предсказания судьбы напугали Марелиану – получалось, что Стив должен был «утонуть», а ей и Тайлеру предстояло продолжить путешествие, пока «искра» мальчика не «сожгла» бы ее…

Туманно и тускло. С кофейным оттенком, как будто люди двигаются, живут в реальности старых фотографий. И оттенок этот возник то ли от кофейно-грязного талого снега, то ли от прорывающихся рассеянных лучей предвечернего солнца. Улица узкая и длинная, как колодец, сквозь нее спешат машины. Заметив фигуру на тротуаре, шофер белого "пирожка" мысленно потирает руки: "Ну этого я сейчас обдам" – и направляет машину на лужу так, чтобы из-под колеса вырвался веер грязных брызг. Шофер долговязый, бледное лицо в оспинах. Кабину украшает пушистая киска над пассажирским сиденьем – разворот из журнала "Юный натуралист". За стенкой, в кузове – бастурма, сервелат.

– А ну, стой! Кто такие? По какому делу?

Заставив лошадь шагнуть вперёд и слегка развернуться, я протянула старшине караула потрёпанный вощёный конверт. Внутри лежал лист пергамента (по традиции, официальные подорожные документы на бумаге не оформляются – только на пергаменте, более стойком к возможным передрягам в пути). А на листе имелся текст, лживый примерно на треть… ту самую треть, которая давала мне полномочия, которыми я не обладала, и указывала исходный пункт путешествия, не имевший с истиной ничего общего.

Аннотация:

Стивену Рэю нет дела до закона, закону - до него. ...До тех пор, пора высшие властители не решают использовать его в своих целях. Его, как и ещё нескольких кандидатов, отправляют на младшую из трех планет в надежде, что один из этих людей помешает грядущей войне. Однако Стивен не спешит ввязываться в чужие дела и думает лишь о том, как вернуться домой.

Грешные ангелы пришли в наш мир

 Ибо грех их настолько велик

 Что нет иного наказания, как прожить жизнь

 Среди таких же грешников как они.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

— А знаешь, — сказала Оська, заговорщицки округлив глаза, как это умеют делать только девчонки. — так безумно хочется, чтоб ко мне в окно постучался однажды большой розовый зверь. Правда, было бы здорово?

— Правда, — покровительственно усмехнувшись, согласилась я, живо представив в воображении мультяшного розового слона с длинным хоботом.

Мы находились в полутёмной комнате, плотно прикрытой от яркого дня тяжёлыми гардинами, два матовых плафона в бронзовой люстре тускло светили высоко под потолком, но внизу было сумрачно, тени выползали из углов, скрадывая свет. Оська лежала на огромной, ещё дореволюционной кровати с какими-то вычурными загогулинами на спинках. Вся мебель в комнате была громоздкой и древней. Совсем не подходила для худенькой девочки четырнадцати лет. Оськины тонкие, почти прозрачные руки лежали на белом пододеяльнике и не шевелились. Эти руки были мёртвыми. Мёртвыми были и ноги Оськи, и тело, и её исхудавшая, прямо-таки цыплячья шея, которая уже несколько месяцев не могла без бандажа держать голову. Только лицо, глаза оставались живыми.

Рассказ навеян новостями из Таджикистана, где толпа из 30 исламистов убила Деда Мороза. А также общением с одним ярым сталинистом.

Увы, новости у меня невесёлые. Память за последний год резко ухудшилась, мысли стали путаться, слова — теряться. Это и прежде было, но не в таких масштабах. И по-любому это не вызывало проблем на работе. Комп всегда под рукой: что забыла — тут же погуглю и припомню. А теперь сижу по часу, уставившись в монитор, как дура, и думаю, что же именно хотела спросить в поисковике. Да, обострившаяся забывчивость меня тревожила последние пару месяцев, но не настолько, чтобы я решила обратиться к врачу. В конце концов, голова теперь стала болеть гораздо меньше, чем в прежние годы. Так зачем у медработников зря время отнимать? Есть по-настоящему больные люди, они нуждаются в помощи больше, чем я. А у меня — просто возраст. И больше ничего. Вот и дофилософствовалась, и доблагородничалась. Хотя, подозреваю, что если бы обратилась к эскулапам раньше, итог был бы тот же самый.

По просьбе некоторых читателей мной было написано продолжение к рассказу «Дневник Алексея Клеверова, ученика 6-б класса 206 средней школы г. Ленинграда», этот рассказ стал лауреатом премии педагогического признания «Добрая лира». Продолжение написано в виде дневника того же самого Алексея Клеверова, только спустя лет эдак 20.