Блуждающая опухоль

Эдгар Джепсон Джон Госворт

БЛУЖДАЮЩАЯ ОПУХОЛЬ

пер. Н.Куликовой

"Немедленно приезжай. Предстоит операция. Возможно, уникальный шанс. Лучше спецрейсом. Линкольн, Кингс-Кросс, 9.30. Не подведи. Клэверинг".

Именно так была составлена телеграмма, которую я вторично перечитал, сидя в поезде, уносившем меня из Лондона.

Она показалась мне довольно странной. Я знал, что Клэверинг тоже был готов оказать мне любую услугу, поскольку все пять лет нашей совместной работы в больнице Святого Фомы нас связывала близкая дружба, и он прекрасно понимал, что гонорар за операцию в Линкольне окажется весьма кстати для хирурга, совсем недавно обосновавшегося на Харли-стрит [Улица в Лондоне, на которой расположены приемные Наиболее престижных и дорогих врачей.]. Но что он имел в виду, когда упоминал про какойто "уникальный шанс"? То, что клиент - какая-то местная шишка, с которого именно на севере может начаться его блистательная карьера? Впрочем, едва ли, поскольку там хватало и своих собственных хирургов. Но если не это, то что? Я ломал голову над различными вариантами, пока до меня неожиданно не дошло, что, поскольку все выяснится не позднее двенадцати часов дня, нелепо мучить себя поисками разгадки в пол-десятого, а потому развернул свой "Тайме" и присоединился к беседе пятерых любителей скачек,оказавшихся со мной в одном купе.

Популярные книги в жанре Ужасы

Низкорослый солдатик из пополнения, фамилию которого Рыжов еще не помнил, что-то сосредоточенно делал с поилкой для коней, то ли чистил ее, то ли наоборот, разводил грязь и муть. Впрочем, морозно было, необычно даже для здешних, привычных к холоду мест, а значит, он мог и лед сбивать, чтобы кони напились, ведь не носом же им об острые кромки тыкаться? И ясно же было, что солнышко уже пригревает, все же конец марта стоял, а вот поди ж ты… Вспомнив о холоде, Рыжов запахнул шинель, наброшенную на плечи, но от этого теплее не стало.

Сегодня у меня было видение. Я шел вдоль железнодорожного полотна и курил. Шел и думал или думал и шел. Пройдя неопределенно долго, я услышал плач младенца. И тогда пошел я по направлению плача. Вскоре впереди я увидел коляску с младенцем, которая стояла на середине железной дороги между рельсами. Я подошел к коляске. Увидев меня, младенец подмигнул мне и начал смеяться. Я поднял его на руки, но в этот момент он стал кричать и плакать и успокоился лишь тогда, когда я его положил на место. Младенец посмотрел на меня из своей коляски, рассмеялся и сказал:

Оба они считали, что занимаются интеллигентным трудом; интеллигентным, пожалуй, громко сказано, но за прилавком им стоять не приходилось, это точно. Встретились они в совершенно прозаической обстановке, в приемной у зубного врача, — оба в темных пальто и костюмах: Гектор Ботрал — под глазами серые круги, словно пятна грязи, — и Стоунворд, измученный своей болезненной восприимчивостью.

На столике в приемной были разложены журналы. Ботрал и Стоунворд одновременно протянули руку за одним и тем же номером. Синхронно повернувшись, поглядели друг другу в глаза, — но лишь на мгновение.

Рассказ рыбака:

"...В следующее мгновение этот здоровенный рыжий безумец принялся трясти меня, как собака крысу. "Где Мэв Мак-Доннал?" – заорал он. Клянусь всеми святыми, любой напугался бы не на шутку, повстречавшись в полночь в безлюдном месте с сумасшедшим, которому вздумалось разыскать женщину, скончавшуюся триста лет назад".

– Вот каирн, который ты хотел найти, – сказал я и осторожно прикоснулся рукой к одному из шероховатых камней, из которых было сложено возвышение, поражавшее симметричностью формы.

Тишина укутала лес, так же как широкий плащ – плечи Бристола Макграта. Черные тени казались замершими, неподвижными, словно придавленными весом сверхъестественного, обрушившегося на этот отдаленный уголок мира. Детские страхи зашевелились в дальних уголках памяти Макграта, потому что он родился среди этих сосновых лесов. И три года скитаний не развеяли его страхов. Страшные истории, от которых он дрожал, когда был ребенком, снова всплыли из глубин памяти – истории о черных тенях, бродящих по полянам после полуночи...

Додж Сити, Канзас 3 ноября 1877 г.

Мистеру Уильяму Л. Гордону Антиохия, Техас

Дорогой Билл! Пишу тебе, потому что предчувствую: ненадолго я задержусь на этом свете. Ты, наверное, удивишься, ведь последний раз, когда мы встречались – когда я привел стадо, – ты меня видел в добром здравии. Смею заверить, с того дня я не заболел, но если б ты взглянул на меня сейчас, сам бы сказал: краше в гроб кладут.

Однако прежде, чем я поведаю о своей беде, хочу, чтобы ты узнал, как мы добрались до Додж-Сити. Мы пригнали огромное стадо – три тысячи четыреста голов, и мистер Р. Дж. Блэйн уплатил нашему старшему пастуху Джону Элстону по двадцать долларов за голову. Все бы хорошо, да один из наших, ковбой по имени Джо Ричардс, не дожил до этого дня, его забодал молодой бычок, когда мы пересекали канадскую границу. У него осталась сестра, ее зовут миссис Дик Уестфолл, она живет возле Сегина, и я бы хотел, чтобы ты съездил к ней и рассказал о брате. Джон Элстон хочет послать ей седло, уздечку, ружье и деньги бедолаги Джо.

Предчувствие нахлынуло сразу, как только она увидела этот конверт из добротной старой бумаги. Предчувствие чего-то нового, врывающегося в ее жизнь. Кто знает, что оно сулит — радость или беду. Если весть добрая, она будет благодарна судьбе, но тревога не оставляла ее эти дни и приучила ожидать худшего. Она взглянула на адрес…

— Спи, — сказало чудовище. Это было сказано ухом, с помощью запасных губ, скрытых глубоко в складках плоти, потому что его пасть была полна крови.

— Я не хочу спать, я грезю… — ответил Джереми. — Когда я засыпаю, мои грезы убегают. Или просто притворяются грезами. А сейчас я вижу настоящую грезу.

— А о чем ты грезишь? — поинтересовалось чудовище.

— Я грезю… грежу о том, что я вырос…

— …И превратился в очень толстого дядю семи футов ростом, — быстро подхватило чудовище.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Теофиль Готье

Мода как искусство

Перевод с французского Веры Мильчиной

Отчего цивилизация, которая ставит одежду чрезвычайно высоко, поскольку ее нравственные устои, а равно и особенности климата запрещают людям ходить нагими, отдает искусство одеваться на откуп портным и портнихам? В нынешнюю эпоху одежда сделалась для человека чем-то вроде кожи, с которой он ни при каких условиях не разлучается; одежда так же необходима человеку, как шерсть животному; в результате о том, как выглядит человеческое тело, никто уже не вспоминает. Всякий, кто хоть немного знаком с художниками и кому случалось бывать в их мастерских в то время, когда им позируют натурщики, испытывает при виде неведомого зверя - амфибий обоего пола, выставленных на обозрение публики, - безотчетное изумление, смешанное с легким отвращением. Экземпляр неизвестной науке породы, недавно привезенный из Центральной Австралии, вне всякого сомнения, не выглядит так неожиданно и так ново с зоологической точки зрения, как обнаженный человек; поистине, в Зоологическом саду следовало бы установить клетки для самцов и самок из породы homo, сбросивших искусственную кожу. На них смотрели бы с таким же любопытством, как на жирафу, онагра, тапира, утконоса, гориллу или двуутробку.

О`Готко

КЕШМАРИКИ ОТ ИННОКЕНТИЯ

ВМЕСТО НЕКРОЛОГА

/ псевдоавторский пролог /

Случилось так, что вам предстоит знакомство с личностью, существующей только в своем воображении. Иннокентий - имя моего второго "я". Это параноидальное существо вбило мне в голову, что оно реально не менее, чем, например, телевизор. Кто не верит, пусть пощупает свой ящик. Пользуясь этим, оно изливает мне свои бредни, считая их откровениями, заслуживающими внимания. Должен признаться, что по сравнению со знаменитым Рудым Паньком, которого считает своим коллегой, оно таки страдает манией величия.

Олег Готко

ТОТЕМ НОЧИ

"У Ночи голова волка, крылья

совы и душа охотника. Отруби волку

голову, отрежь сове крылья, вырви

сер- дце охотнику и они придут к тебе

после заката Солнца."

Старая индейская легенда.

НОЧЬ ПЕРВАЯ: ЖИЗНЬ СРЕДИ ЛЮДЕЙ.

23:59

- Полночь, - буркнул в ответ старший сержант Булка и опустил рукав казенного полушубка, поверх которого был натянут желтый светоотражающий слюнявчик. - Холодно, черт побери!

Натаниель Готорн

ТАМОЖНЯ

(Вступительный очерк к роману "Алая буква")

Хотя я и не склонен распространяться о себе и своих делах, сидя у домашнего очага или в кругу друзей, все же, как ни странно, мною дважды овладевал биографический зуд, понуждая обратиться непосредственно к публике. Впервые это случилось года четыре назад, когда без всяких разумных причин, которые мог бы привести в качестве оправдания снисходительный читатель или навязчивый автор, я облагодетельствовал общество описанием своей жизни в нерушимой тишине Старой Усадьбы. И так как мне тогда посчастливилось найти за пределами моего уединенного жилища нескольких слушателей, я теперь снова хватаю публику за пуговицу и делюсь с ней воспоминаниями о моей трехлетней работе в таможне. Никто еще так добросовестно не следовал примеру знаменитого "П. П., приходского писца". Дело, по-видимому, в том, что когда автор отдает на произвол стихий исписанные им листки, он обращается не к тем многочисленным читателям, которые сразу же отложат книгу в сторону или вовсе не возьмут в руки, а к тем немногим, которые поймут ее лучше, чем большинство спутников его юности и зрелых лет. Конечно, некоторые писатели идут куда дальше и позволяют себе пускаться в такие откровенные признания, какие человеку дозволено делать в присутствии лишь одного-единственного, родственного ему по духу и сердцу, существа. Как будто брошенная в шумный мир книга непременно отыщет отделившуюся от автора половинку и соединит его с нею, тем самым восполнив круг его существования! Однако вряд ли пристойно говорить все - даже когда говоришь от третьего лица. И так как мысль съеживается, а язык примерзает к гортани, если у говорящего нет настоящей связи со слушателями, ему простительно воображать, что он беседует с другом, чутким и внимательным, хотя и не слишком близким. От такого приятного сознания наша природная сдержанность оттаивает, мы принимаемся болтать об окружающем и даже о нас самих, по-прежнему, однако, не приподнимая покрова над нашим сокровенным "я". Мне думается, что только в такой степени и в таких пределах писатель может быть автобиографичным, не нарушая при этом ни интересов читателя, ни своих собственных.