Бетономешалка

Под открытым окном, будто осенняя трава на ветру, зашуршали старушечьи голоса:

— Эттил — трус! Эттил — изменник! Славные сыны Марса готовы завоевать Землю, а Эттил отсиживается дома!

— Болтайте, болтайте, старые ведьмы! — крикнул он.

Голоса стали чуть слышными, словно шепот воды в длинных каналах под небом Марса.

— Эттил опозорил своего сына, каково мальчику знать, что его отец — трус! — шушукались сморщенные старые ведьмы с хитрыми глазами. — О стыд, о бесчестье!

Рекомендуем почитать

— Джорджи, пожалуйста, посмотри детскую комнату.

— А что с ней?

— Не знаю.

— Так в чем же дело?

— Ни в чем, просто мне хочется, чтобы ты ее посмотрел или пригласи психиатра, пусть он посмотрит.

— Причем здесь психиатр?

— Ты отлично знаешь причем. — стоя по среди кухни, она глядела на плиту, которая, деловито жужжа, сама готовила ужин на четверых. — Понимаешь, детская изменилась, она совсем не такая, как прежде.

Над темными волосами мамы кружил рой электрических светлячков. Она стояла в дверях своей спальни, провожая меня взглядом. В холле царила тишина.

— Ты ведь поможешь мне удержать его дома на этот раз? — спросила она.

— Постараюсь, — ответил я.

— Прошу тебя? — по ее лицу бежали беспокойные блики. — На этот раз мы его не отпустим.

— Хорошо, — ответил я, подумав. — Но только ни к чему это, ничего не выйдет.

Она повернулась; светлячки, чертя свои орбиты, летели над ней, подобно блуждающему созвездию, и освещали путь. Я услышал, как она тихо говорит:

— Что бы ты делала, если б знала, что завтра настанет конец света?

— Что бы я делала? Ты не шутишь?

— Нет.

— Не знаю. Не думала.

Он налил себе кофе. В сторонке на ковре, при ярком зеленоватом свете ламп «молния», обе девочки что-то строили из кубиков. В гостиной по-вечернему уютно пахло только что сваренным кофе.

— Что ж, пора об этом подумать, — сказал он.

— Ты серьезно?

Он кивнул.

— Война?

Ракета взорвалась, всех выбросило в вакуум. Им осталось несколько часов падать навстречу неотвратимой судьбе. Несколько часов медленной смерти…

Дождь продолжался — жестокий нескончаемый дождь, нудный, изнурительный дождь; ситничек, косохлёст, ливень, слепящий глаза, хлюпающий в сапогах; дождь, в котором тонули все другие дожди и воспоминания о дождях. Тонны, лавины дождя кромсали заросли и секли деревья, долбили почву и смывали кусты. Дождь морщинил руки людей наподобие обезьянних лап; он сыпался твёрдыми стеклянными каплями; и он лил, лил, лил :

— Сколько ещё, лейтенант?

— Не знаю. Миля. Десять миль, тысяча.

Ох, и весело будет! Вот это игра! Сто лет такого не было! Детишки с криком носятся взад и вперед по лужайкам, то схватятся за руки, то бегают кругами, влезают на деревья, хохочут. В небе пролетают ракеты, по улицам скользят проворные машины, но детвора поглощена игрой. Такая потеха, такой восторг, столько визга и суеты!

Мышка вбежала в дом, чумазая и вся в поту. Для семи лет она горластая и крепкая, и на редкость твердый характер. Миссис Моррис оглянуться не успела, а дочь уже с грохотом выдвигает ящики и сыплет в мешок кастрюльки и разную утварь.

Фьорелло Бодони часто просыпался ночью и слушал, как ракеты, вздыхая, отлетают в небо. Он вставал, уверенный, что его почтенная жена погружена в сон, и на цыпочках выходил за порог. Здесь он на несколько минут спасался от прогорклого запаха кухни, которым был пропитан весь домик над рекой. И в эти минуты молчания он позволял своему сердцу уноситься в пространство вслед за ракетами.

В эту ночь он стоял, полуодетый, в темноте и следил за огненными струями, возникавшими на небосводе, когда ракеты уносились по своим мощным траекториям на Марс, на Сатурн и Венеру.

За два часа он выкурил пачку сигарет.

— Как далеко мы в космосе?

— Миллиард миль, не меньше.

— Миллиард миль от чего? — спросил Хичкок.

— Смотря что тебе нужно, — ответил Клеменс, который не выкурил пока ни одной сигареты. — Миллиард миль от дома, можно сказать.

— Так и скажи.

— От дома, Земли, Нью-Йорка, Чикаго. От того места, откуда ты родом.

— Я не помню, откуда я, — ответил Хичкок. — Я даже не верю, что существует Земля. А ты веришь?

Другие книги автора Рэй Брэдбери

Рассказ из сборника «Тени грядущего зла».

Перевод Л. Жданова.

Премия за достижения в научной фантастике «Хьюго»-1954, категория «Роман». Пожарные, которые разжигают пожары, книги, которые запрещено читать, и люди, которые уже почти перестали быть людьми… Роман Рэя Брэдбери «451° по Фаренгейту» — это классика научной фантастики, ставшая классикой мирового кинематографа в воплощении знаменитого французского режиссера Франсуа Трюффо.

День был свежий – свежестью травы, что тянулась вверх, облаков, что плыли в небесах, бабочек, что опускались на траву. День был соткан из тишины, но она вовсе не была немой, ее создавали пчелы и цветы, суша и океан, все, что двигалось, порхало, трепетало, вздымалось и падало, подчиняясь своему течению времени, своему неповторимому ритму. Край был недвижим, и все двигалось. Море было неспокойно, и море молчало. Парадокс, сплошной парадокс, безмолвие срасталось с безмолвием, звук со звуком. Цветы качались, и пчелы маленькими каскадами золотого дождя падали на клевер. Волны холмов и волны океана, два рода движения, были разделены железной дорогой, пустынной, сложенной из ржавчины и стальной сердцевины, дорогой, по которой, сразу видно, много лет не ходили поезда. На тридцать миль к северу она тянулась, петляя, потом терялась в мглистых далях; на тридцать миль к югу пронизывала острова летучих теней, которые на глазах смещались и меняли свои очертания на склонах далеких гор.

Под этой обложкой собраны сто лучших рассказов Рэя Брэдбери, опубликованных за последние сорок лет: лирические зарисовки из жизни городка Гринтаун в штате Иллинойс, фантастические рассказы о покорении Красной планеты, леденящие душу истории из тех, что лучше всего читать с фонариком под одеялом… Романтические и философские, жизнерадостные и жуткие, все они написаны неповторимым почерком мастера.

«Каждое утро я вскакиваю с постели и наступаю на мину. Эта мина — я сам», — пишет Рэй Брэдбери, и это, пожалуй, и есть квинтэссенция книги. Великий Брэдбери, чьи книги стали классикой при жизни автора, пытается разобраться в себе, в природе писательского творчества. Как рождается сюжет? Как появляется замысел? И вообще — в какой момент человек понимает, что писать книги — и есть его предназначение?

Но это отнюдь не скучные и пафосные заметки мэтра. У Брэдбери замечательное чувство юмора, он смотрит на мир глазами не только всепонимающего, умудренного опытом, но и ироничного человека. Так, одна из глав книги называется «Как удерживать и кормить Музу».

Кстати, ответ на этот вопрос есть в книге, и он прост — чтобы удерживать Музу, надо жить с увлечением и любить жизнь, прислушиваться к ней и к самому себе.

Марс… Красная планета, всегда манившая нас, людей с Земли. И, все-таки, мы смогли туда отправиться. Мы смогли ступить на планету, когда-то наполненную жизнью, намного более лучшею и разумнее, чем мы. Но, здесь оказались и свои обитатели, для которых Красная планета была домом… Об отношениях марсиан и людей, их судьбах, покорении Марса и многих других проблемах будущего и идет в речь в этом романе из множества рассказов Рэя Брэдбери. Художник В. Г. Алексеев.

Ray Bradbury. Dandelion Wine. 1957.

Войдите в светлый мир двенадцатилетнего мальчика и проживите с ним одно лето, наполненное событиями радостными и печальными, загадочными и тревожными; лето, когда каждый день совершаются удивительные открытия, главное из которых — ты живой, ты дышишь, ты чувствуешь! «Вино из одуванчиков» Рэя Брэдбери — классическое произведение, вошедшее в золотой фонд мировой литературы. 

Школа на Венере. Солнце показывается здесь только раз в семь лет, а в остальное время идут дожди. Всем детям, героям рассказа, по девять лет и почти никто из них не помнит того, какое оно, это солнце. Кроме Марго. Ведь она прилетела сюда только пять лет назад, с Земли, из солнечного Огайо. За это ее не любят остальные одноклассники и сторонятся ее. И вот наступил тот самый день, когда солнце должно было всего на час появиться над заливаемой водой планетой, тот самый день, которого все так ждали…

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Львов Аркадий Львович

СЕДЬМОЙ ЭТАЖ

Он слыл трудным мальчиком. Он слыл трудным лет с шести, когда папа и мама впервые заговорили с ним о школе. Это было в марте. Они сказали ему, что вот пролетят весна и пето - и в сентябре он пойдет в школу. Папа вспомнил свой первый школьный сентябрь - каштаны были еще зеленые, как в мае; мама ничего не вспоминала, мама только вздохнула и сказала, что время не стоит на месте. А он вдруг рассмеялся и заявил, что в школу не пойдет. Мама сделала большие глаза, а папа очень спокойно спросил у него:

Наталья Новаш

Сочинения Бихевайля

(рассказ)

Как счастлив был я не сдержать данное Эчлю слово жениться на Эчелейн, иначе бы не узнал, что второй том сочинений Бихевайля существует. Сразу же после Пурги, кончив свои занятия и видя, что труд мой не может быть завершен в самый ближайший срок, я свернул списки формул, спрятал в маленький кошелек все мое состояние - четыре серебряных полусотенника и, не разорвав контракта, покинул башню библиотеки, чтобы купить в Нижнем рынке ранние Цветы Отказа. На крышах еще лежал снег, но мостовая была суха, в стоке звенел ручей, и между серых плит согретого солнцем ракушечника пробивалась первая травка. У Южных ворот четыре пожилых горожанина в форме наемного ополчения отвязывали от столба неоттаявший труп Почтового, пытаясь освободить пришитую к поясу сумку - у обочины ждал почтовый кортеж. Капюшон и защитная часть балахона на злосчастной жертве Пурги были изодраны в клочья, но само лицо казалось спящим - только алая струйка крови под левым ухом. Одни только чистильщики снега мелькали за рыночными столами. Она одиноко стояла в нижнем ряду, закутанная до самых глаз в лохмотья рваного капюшона, и стекла старых очков, покрытые сетью трещин, скорее могли бы скрыть то, что было под ними, чем помочь рассмотреть хозяйке лежавший снаружи мир. Ее глиняное ведро с деревянной ручкой, оплетенное свежими прутьями лозняка, с пышным букетом едва раскрывшихся белых кали закрывало от покупателей сгорбленную фигурку старухи. Только маленький, детский затылок заметен был за цветами так низко, скрючившись над прилавком, наклоняла она голову в капюшоне. Только я с моим необычным ростом мог видеть все взглядом сверху коричневые стенки ведра, и плотно умятый снег, и нежные светло-зеленые стебли воткнутых в снег цветов, ценой каждый в полсотни серебряных. То были реликтовые цветы кали, ни на что более не похожие, имевшие луковицу и зацветавшие только раз через триста с лишним солнцестояний. "Она недурно зарабатывает, - подумал я о старухе, - в состоянии купить другие очки". Я медлил в раздумьях об Эчелейн и о том, стоит ли ее терять из-за неоконченного трактата, и, обведя глазами заполнявшийся торгующими базар, заметил в верхнем крытом ряду толстого горожанина в красной богатой шапке с таким же ведром цветов. Шел третий час после Пурги, снег растаял. Прицениваться не стоило - и в другом конце света, если он только существовал, четыре таких реликта стоили состояние. В сомнениях и горьких мыслях о неудачливой своей судьбе я исходил весь базар и к четвертому часу солнцестояния едва отыскал старуху меж торговцев зеленью и ранними овощами. В ведре оставалось ровно четыре цветка, и только я с моим необычным ростом мог рассмотреть взглядом сверху их хрупкие и мясистые светло-зеленые стебли, что торчали из снега, и страницу книги, которую читала старуха. Цепким натренированным взглядом успел я ухватить смысл светившихся красных строк - те вспыхивали, словно живые, поверх обычного текста вслед за солнечным зайчиком от очков, перемещавшимся по бумаге по мере того, как низко склоненная голова старухи двигалась вдоль страницы. Том и очки Бихевайля! "О, милая Эчелейн! - воскликнул я про себя. - Ты для меня не потеряна, и доступ в книгохранилище теперь не нужен! Второй том Бихевайля существовал!" - Вы будете покупать? - спросила старуха, и я в тот миг не заметил, как прозвучал ее голос и зачем она спрашивает меня, погруженный в мысли о том, как закончу свой труд и обеспечу наше будущее с Эчелейн: надо убить старуху и похитить книгу. В руках ее уже не было книги. Рассчитанным быстрым движением, словно поправляя очки, она коснулась их дужки у переносицы и повернулась к соседнему покупателю. Я увидел только очки и маленький нос, полускрытый монашеской маской, завязанные на подбородке шнурки черного капюшона. "Как быть с цветами?" - мучительно думал я. Отправиться с ними к Эчлю значило упустить старуху. Выслеживать?.. Они были не нужны. Судьба сделала все сама. Это был бедолага Эрхаль, ученик зодчего, к кому повернулась старуха и отвечала ему таким молодым голосом, который бывает только у святых монахинь. Он протягивал ей свой маленький кошелек, и только я своим взглядом сверху мог видеть, как выскользнули из снега четыре толстых упругих стебля и на дне пустого ведра плеснулось совсем немного талой воды... Ведь только вырванные с материнской луковицей цветы сохраняли свежесть?.. Я чуть было не упустил старуху. Вопреки моим ожиданиям она не вышла в Северные ворота, и внутри шевельнулось паническое беспокойство: сумею ли воротиться в город, даже если дом ее не далеко на юге? Шел шестой час солнцестояния. Следуя за старухой длинной торговой улицей, я обзавелся вместительной пристяжной сумкой, провизией и флягой воды, купил соломенную шляпу от солнца, балахон с двойным утеплением и обыкновенный костяной нож. В башенке оружейника я оставил все свое состояние, приобретя серебряный пистолет и не подумав о самом главном: зачем я делаю сейчас все это? И почему же, поверив в факт существования второго тома, не верю его непреложным истинам? Такова сила внушаемых нам предрассудков. Часы на башне Южных ворот пробили шесть, когда мы выбрались наконец из города, пропустив встречный поток повозок с ранними овощами. Солнце, стоящее в самом зените, жарило немилосердно, но пока дорога шла вдоль реки, петляя в зарослях камыша, мне ничего не стоило, держась в тени на приличном расстоянии от старухи, не выпускать из виду ее черный монашеский балахон. Когда вдали показались поля, я снял свою академическую мантию, запихал ее в сумку и остался в одной нижней рубахе и фехтовальном трико. Надвинув пониже шляпу, я стал просить небо послать хоть легкую облачность. Злаки этого урожая были мне по плечо и могли подарить свою-тень только старухе, которая шагала удивительно бодро, не теряя темпа. А я только с завистью провожал взглядом шатры и навесы сеятелей, под которыми спали сейчас, дожидаясь жнивья, усталые после пахоты люди. В девять яркий свет неба слился с маревом пожелтевших полей, и, едва чувствуя под собой подкашивающиеся ноги, я понял, что в город мне не вернуться. Колючие налившиеся колосья тяжело хлестали меня по плечам, в поля высыпали косцы и носильщики, нагружавшие урожай в телеги. Я думал о неизбежности посягнуть на жизнь святой монахини, по-прежнему не замечая, что ум мой все еще закрыт покрывалом от яркого света истины, цвет которого - знание и сила которого есть могущество, приходящие как дыхание к сбросившему покрывало. Когда оставалось чуть более двух часов светового времени, навстречу мне потянулись повозки, нагруженные зерном, и я молил бога, чтобы жилье старухи оказалось где-нибудь за холмом. Но как только после мучительного часа пути я ступил на вершину, порыв ледяного ветра пригнул к земле нескошенные здесь травы, и справа на горизонте открылись горы, которые все-таки существовали! С ужасом я увидел внизу только дикую степь без единой человеческой башни и серую ленту пути, убегавшую к горизонту! И мир раскололся во мне и передо мной над этой дорогой - кем и когда построенной, как и город? Из камня тех гор, которые существовали? Мир надвое раскалывался над дорогой. Там, слева, над кромкой камыша, над сизой дымкой реки и теплой невидимой далью моря сгущалась завеса влажного фиолетового тумана - разрасталась, двигалась на дорогу, застилая собой полнеба. А справа неслись навстречу быстрые облака. У скал, отсвеченные закатом, их серые клочья сливались в пухлую снежную тучу. Все меньше и меньше делался над горами кусочек лимонно-золотистого неба, где село солнце, где рыкал холодом просыпавшийся зверь Пурги. Налетали первые шквалы. Я быстро натянул приготовленную одежду, пристегнул сумку и, переложив пистолет за пазуху, завязал шнурки капюшона. На что надеялся я, безумец, встречающий час Пурги под открытым небом? Я верил. Верил - запретный том сочинений Бихевайля есть! Там, на груди старухи - древняя книга, хранящая от всех несчастий, наделяющая могуществом, одаряющая бессмертием. Тот, кто владеет книгой, - победитель Пурги. Надо убить старуху. Я бросился ей вдогонку. Фронт синего морского тумана приближался с невиданной быстротой, черная туча справа закрывала собой полнеба, и там, где неровные их края встречались, небо раскалывалось в треске молний. Стремительный порыв ветра швырнул меня, как былинку. Края туч сомкнулись. Мир наполнился темнотой. Началась Пурга. Перед вспышкой света и звука, погружающей в небытие, я успел заметить, как самая большая молния ударила над головой старухи. От следующего разряда я уже не терял сознание. Я был единственным в мире безумцем, встретившим под открытым небом час Пурги. Я был первым свидетелем и очевидцем того, что человеческое существо может выбраться невредимым из электрических когтей самого сердца смерти - после объятий той, которая не щадила живых, ломала деревья, вырывала с корнем кусты, которые когда-то росли на этой земле. Я верил - человек может выжить. Я верил: написанное в книге истина! Владеющий ею действительно охраняется от несча- стий, обретает могущество, получает бессмертие. Ее хозяин - победитель Пурги! Я рассмеялся, поняв вдруг главное. Как надеялся я, безумец, убить старуху? Выхватив из-за пазухи пистолет, я отшвырнул его изо всей силы... И дуга полета осветилась вдруг ярким светом - словно тысячи огненных радуг слились в одну, - все молнии и разряды притянулись металлом. Случилось чудо! Полоса разрядов, сверкавшая над дорогой, переместилась в сторону - на расстояние отброшенного пистолета. Путь вперед был свободен! Самая страшная из стихий Пурги "электрические когти" молний, убивавшие жертву в первые же минуты бури, - не грозили двум человеческим существам, что шли сейчас по дороге, одни в целом мире. И я почувствовал себя свободным от самого страшного, что делало меня чудовищем, - от необходимости убивать старуху. Я понял радость этой свободы и свет истины - точно сбросили, наконец, разделявшее нас покрывало. "И ВЛАДЕЮЩИЙ ЕЮ ЕСТЬ БОГ..." Ею - истиной, а не книгой. Как сильны нам навеянные предрассудки! Тысячи поколений философов обрекали хуле Второй том из-за нескольких строк, которые кем-то прочлись не так. И я заново прочел эти строки, в которых Витимус Бихевайль на последней странице Первого тома характеризует свою следующую за ним "Книгу истины". "И владеющий ею есть бог - он охраняется от несчастий, обретает могущество, получает бессмертие. Ее хозяин - победитель Пурги". Но я еще не знал истины. Лишь сбросил разделявшее нас покрывало. Я не читал книги. Книга была у той, что шла сейчас впереди в этой кромешной тьме. Бессмертный авторский экземпляр, зашифрованный самим Бихевайлем, предчувствовавшим судьбу книги! Я вспомнил ожесточившееся лицо Эчля: "Там нет ни единой формулы! Мистическая чепуха!" Я требовал из хранилища уцелевший неуничтоженный том. "Нету его!!! - кричал Эчль.- Зачем тебе поиск бога?" Только мне с моим аналитическим складом ума, вскормленным математикой Бихевайля, выжившему в этой тьме, в завывании ночной пурги, могло прийти в голову: "А что, если тысячу лет назад кто-нибудь обошелся со словом "бог", как и со словом "книга"? Заменив "истину" "книгой", что же такое, что страшно было ему пробудить в нас, заменил он на слово "бог"? Выпал снег. Мир снова стал видим и ощутим. Я опять видел ее впереди - выпрямившийся, не согнутый на ветру силуэт... богини, родственной тем богам, что построили города и дорогу, дойдя до гор, победив Пургу. Кто и зачем хотел убить в нас веру в этих богов?! "Он с нами и в нас, - вдруг вспомнил я алые, вспыхнувшие на бумаге строчки. - Ищите его во всем и в себе - и станете непобедимы!" Ураган на вершине стал валить меня с ног, словно я был листом, который вот-вот улетит в самое сердце бури. Я упал. В жесткий и обжигающий снег лицом. И она подала мне руку мягкую маленькую ладонь ребенка. Мы бежали, падали и поднимались снова. "Кто и зачем не хотел, чтобы человек стал богом? Тот, кто стать им не может в жажде властвовать над другими!" - шептал я яростно, пробираясь сквозь снег, засыпавший гигантским сугробом защищенный от ветра склон холма. И когда спуск кончился, она перевела дыхание и сквозь вой бури прокричала в самое ухо: "Здесь!", - протягивая свободный конец веревки. Мы привязались к каменному столбу - кем и когда поставленному здесь, в этой дали? Задрожала земля. Отдаленный раскат звука, от которого стекла в окнах раскалываются, как льдинки, и глохнут люди, накатывался с чудовищной быстротой. Это было "эхо Пурги". Мы были в самом центре урагана. Она приложила руки к моим вискам - и звук стал тише. Но я знал: "Не видать мне гордую Эчелейн. Никогда не закончить мне мой многолетний труд, и формулы Бихевайля будут мне не нужны..." Я знал, что спасения не бывает - для тех, кто попал в самое "сердце бури". Если вихрь не поднимет в небо, как оголяет он лик земли, убьет ледяным дыханием "зверь пурги" - как замораживает все живое. Алые живые строки всплыли перед глазами: "Только верящий может знать, что станет непобедим". "Только способному победить дается вера в непобедимость". Чьи-то руки положили мне на грудь книгу. Я почувствовал внутреннее тепло во всем теле, вдруг согревшемся до кончиков несгибавшихся пальцев. Изобретение Бихевайля... Источник каких-то токов, придуманный им для тех, кто побеждал пургу. Я помнил все до последнего часа, только перед рассветом приснилась мне Эчелейн. Она сидела на камне среди голубых снегов, и утренний свет золотил ее рыжие волосы под разорванным капюшоном. Она сидела спиной ко мне и тоже смотрела туда, куда шла дорога. Там, на холме, снег растаял, и на опушке леса стоял старинный каменный дом. И старый дуб, отряхивая с листьев снег, зеленел над крышей. Когда я открыл глаза, шел второй час солнцестояния. Я лежал на бурой траве. Сквозь старую ее щетину пробивалась зеленая седина. Я увидел лес на холме. Это были сосны, древние, как планета, оставшиеся на старых фресках. Они шумели в одном дне пути от города. Я увидел дом на опушке леса, и отряхивающие с веток снег дубы затеняли его зеленой листвой. И там, на проталине, у нагретой солнцем стены, цвели на грядке белые цветы кали, выпускавшие свой бутон только раз через триста шестьдесят с лишним солнцестояний! Веревка привязывала меня к столбу, стоявшему среди голубых снегов. И та, что сидела спиной ко мне на камне, чьи рыжие волосы, выбившиеся из-под рваного капюшона, горели огнем на солнце, повернула ко мне лицо. Я почувствовал себя стариком и мальчишкой, я радостно рассмеялся своей недогадливости... Эчелейн была на нее похожа. - Пойдем, - сказала она, указывая рукой на дом у опушки леса, - ты прочтешь сочинения Бихевайля.

Первое путешествие, совершенное Мануэлем Рекуэрдосом, младшим инженером научно-исследовательского центра Пальма-да-Бало на изобретенной им Машине времени, стало для него и последним. После него остались шесть рисунков, запечатлевших будущее Земли. Несбывшееся будущее…

Журнальная редакция (1968 г.)

В фантастическом очерке, скорее рассказе Юрия Марка описывается новый город Беломорск, построенный на Кольском полуострове. Этот город вырос возле крупнейшего в стране горно-обогатительного комбината перерабатывающего кольские апатито-нефелиновые руды.

Рассказ из журнала "Очевидное и невероятное"2009 06

Море бушевало всю ночь. Медлительные валы один за другим выплывали из темноты. Они вставали перед нами крутой стеной, и нависшие гребни их заглядывали в шлюпку, как будто хотели пересчитать нас — свою будущую добычу.

Нас было шестеро в шлюпке: кочегар Вилькинс, Джо, три матроса — швед, итальянец, негр и я шестой с ними. Мы гребли все время, точнее — они гребли, а я сидел на корме и, качаясь, как маятник, зачерпывал воду и выливал за борт, черпал и выливал, черпал и выливал.

Сборник научно-фантастических повестей и рассказов. В приложении несколько литературоведческих статей. Издание осуществлено за счет средств Фонда молодежных инициатив «Молодежный центр» Калининграда.

Отрывок из романа «Дороги вглубь» под названием «Покорители земных недр» / Предисл. ред.; Рис. Н.Фридмана. // «Знание — сила», 1948, № 10, с. 23–26

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Капитан Харт стоял у раскрытого люка ракеты.

— Почему они не идут? — спросил он.

— Откуда мне знать, капитан? — отозвался его помощник Мартин.

— И что же это за место? — спросил капитан, раскуривая сигару. Спичку он швырнул в сияющий луг, и трава загорелась.

Мартин хотел затоптать огонь ботинком.

— Нет, — приказал капитан Харт, — пусть горит. Может быть, они явятся посмотреть, что тут такое, невежи.

Мартин пожал плечами и убрал ногу от расползающегося огня.

Город ждад двадцать тысяч лет.

Планета двигалась по своему космическому пути, полевые цветы распускались и облетали, а город ждал. Реки планеты выходили из берегов, мелели и пересыхали, а город ждал. Ветры, некогда молодые и буйные, захирели, остепенились; облака в небесах, исстрадавшиеся, разодранные в клочья, истерзанные, обрели покой и плыли в праздной белизне. А город ждал.

Город ждал, всеми своими окнами и чёрными обсидиановыми стенами, и небоскрёбами, и башнями без флагов, и нехоженными, незамусоренными улицами, и незахватанными дверными ручками. Город ждал, а тем временем планета описывала в космосе дугу, следуя своей орбите вокруг сине-белого солнца. И времена года сменяли друг друга, и сменяли друг друга мороз и палящий зной, а потом опять наступали холода и опять зеленели поля и желтели летние лужайки.

Глаза их горели как раскаленные угли, уста изрыгали пламя, когда, склонившись над котлом, они погружали в него то грязную палку, то свои когтистые костлявые пальцы.

Когда нам вновь сойтись втроем
В дождь, под молнию и гром.
Шекспир, «Макбет» Акт I, сцена (Пер. М. Л. Лозинского)

Пьяно раскачиваясь, они плясали на берегу высохшего моря, оскверняя воздух проклятьями, прожигая тьму злобным кошачьим взглядом:

В первый же вечер любовались фейерверком — пожалуй, эта пальба могла бы и напугать, напомнить вспышки не столь безобидные, но уж очень красивое оказалось зрелище — огненные ракеты взмывали в древнее ласковое небо Мексики и рассыпались ослепительно белыми и голубыми звездами. И все было чудесно, в воздухе смешалось дыхание жизни и смерти, запах дождя и пыли, из церкви тянуло ладаном, от эстрады — медью духового оркестра, выводившего протяжную трепетную мелодию «Голубки». Церковные двери распахнуты настежь, и казалось, внутри пылают по стенам гигантские золотые созвездия, упавшие с октябрьских небес: ярко горели и курились тысячи и тысячи свечей. Над площадью, выложенной прохладными каменными плитами, опять и опять вспыхивал фейерверк, раз от разу удивительней, словно пробегали невиданные кометы-канатоходцы, ударялись о глинобитные стены кафе, взлетали на огненных нитях выше колокольни, где мелькали босые мальчишечьи ноги — мальчишки подскакивали, приплясывали и без устали раскачивали исполинские колокола, и все окрест гудело и звенело. По площади метался огненный бык, преследуя смеющихся взрослых и радостно визжащих детишек.