Бегство с места происшествия

Стив Линдли

Бегство с места происшествия

Перевела с англ. Л. Соколова

- Умерла, да?

Чарли Киннелман курил сигарету. Прижав трубку щекой к плечу, он освободил руку и почесал коленку, заляпанную смазочным маслом и краской, потом выглянул из окна. За бензоколонками виднелось шоссе, самое оживленное в Кентукки. Но Чарли не мог сосредоточиться: перед глазами маячило лицо Джины Татл.

- Нет, - сказал он. - Вчера я навещал мисс Татл в больнице. Никакой надежды... Кажется, в два часа ночи... Как вы знаете, в прошлом году мы с Джиной недолго встречались, ходили в кино... Да, ужасно. Трудно себе представить. Становится просто не по себе. Эта проклятая дорога плохо освещена, а сумасшедших ездит уйма. Следовало бы...

Другие книги автора Стив Линдли

Стив Линдли

МЕРТВАЯ ХВАТКА

- Умерла, да? Чарли Киннелман курил сигарету. Прижав трубку щекой к плечу, он освободил руку и почесал коленку, заляпанную смазочным маслом и краской, потом выглянул из окна. За бензоколонками виднелось шоссе, самое оживленное в Кентукки. Но Чарли не мог сосредоточиться: перед глазами маячило лицо Джины Татл. - Нет, - сказал он. - Вчера я навещал мисс Татл в больнице. Никакой надежды... Кажется, в два часа ночи... Как вы знаете, в прошлом году мы с Джиной недолго встречались, ходили в кино... Да, ужасно. Трудно себе представить. Становится просто не по себе. Эта проклятая дорога плохо освещена, а сумасшедших ездит уйма. Следовало бы... Тут шериф перебил Чарли, и тот умолк, приглаживая пятерней волосы, размазывая по ним масло и краску. - Ее сбила красная машина? И это все, что вам известно? Нет, но в нашем графстве каждый второй грузовик выкрашен как пожарный драндулет. Во всяком случае, такое создается впечатление... Вы же знаете, что мой "рэмблер" зеленый. Всегда был и всегда будет зеленым. Не говоря уже о том, что движок второй день не заводится. Машина висит на подъемнике. Трансмиссия... Я понимаю, что вы должны проверить всех. Я тут безвылазно уже два часа и никого не видел. Обычно все, кто едет по шоссе, заглядывают ко мне заправиться, это для вас не новость... Конечно, позвоню, если узнаю что-нибудь. Не волнуйтесь, не такой уж я простак, дождусь, пока уедет... Продолжая смотреть на дорогу, Чарли переложил трубку в правую руку, а левой почесал лоб. - Понимаю, не беспокойтесь. Извините, мне надо идти, клиент ждет. Повесив трубку, он закрыл лицо руками, но образ Джины не исчезал, наоборот, вырисовывался еще четче. Толкнув ногой железную решетчатую дверь, Чарли вышел на улицу. Может, на ярком утреннем солнце станет легче. Надо же, что придумала эта Джина Татл! Черт бы ее побрал! Только ей могло взбрести на ум тащиться домой по обочине шоссе, да еще безлунной ночью. Да, конечно, она была смазливенькая, нравилась всем в округе, но требовала неусыпной заботы. Вечно с ней что-нибудь приключалось: то рука в гипсе, то похлебкой обольется, то еще что... Горе луковое. А теперь вот ее и вовсе нет. Наверное, рано или поздно это должно было случиться. Но эта мысль не подняла Чарли настроение и не улучшила его самочувствие. Чарли подошел к автомату и добыл из него банку "спрайта". Услышав его шаги, сидевший на цепи за гаражом доберман громко залаял. Чарли достал из кармана мелкую монету и запустил ею в железную ограду, чтобы пес помчался на звук и перестал действовать на нервы. Полез было в карман еще за одной, но тут услышал знакомое шуршание колес. Он обернулся и увидел багровый "понтиак" шестьдесят третьего года выпуска. Водитель притормозил у заправки, как бы раздумывая, въезжать или нет, потом медленно свернул и остановился у последней колонки, впритык к груде старых покрышек. Чарли не видел передний бампер, но без труда заметил вмятину на левом крыле. С минуту он стоял, ошеломленный, разглядывая "понтиак", потом судоржно сглотнул и медленно побрел к насосу.

Популярные книги в жанре Детективы: прочее

Пост у полкового знамени, хотя его принято называть почетным, на самом деле весьма беспокойный и нудный.

Знамя стоит в штабе полка в стеклянном ящике. Днем его подсвечивает лампочка, ночью её гасят. Часовой здесь не может расслабиться, походить, размять ноги. С утра до вечера он вынужден стоять столбом, потому что по штабному коридору все время ходят офицеры. А попробуй не вытянись так, чтобы походить на картинку часового, нарисованную в уставе караульной службы. Любая штабная зануда, а их там пруд пруди, сделает втык командиру батальона, тот воткнет ротному, ротный втулит начальнику караула, и уже тот разложит свою долю накачки на всех караульных поровну.

В России сотни городов, больших и маленьких. Везде кипит жизнь, такая непохожая на свои европейские и заокеанские аналоги.

Город — это живой организм, у которого есть свое нутро. Вы когда —нибудь прислушивались к голосу своего города, видели его глаза?

Вон та нищая старуха, которая день деньской греется на солнце возле небольшой церкви, она видела лицо города, и знает его нутро. Она сама стала частью городской жизни.

Русские не живут сегодняшним днем, чтобы там не говорили. Они пьют, гуляют, радуются и плачут, их мысли витают в облаках и бьются о стены вселенной. А ты, читатель, часто покидаешь свою мечту? Никогда? Я тоже.

Денис Шевченко

Рыбка золотая

Полночь и приличное количество выпитого спиртного брали свое: Александр медленно погружался в состояние сладостного сна. После нескольких бессвязных минут перед глазами поплыли разноцветные зайчики, весело перескакивающие с места на место, и как бы олицетворяющие собой всю прелесть теплого июльского спокойного сна. Александр заворочался с боку на бок. Что-то в этом сне было не так. Толи тучи, медленно надвигающиеся с запада, толи зайчики были слишком уж красного, кровавого цвета.

Станис Шрамко

ВЕРА

Hе нужно быть ни гением, ни телепатом, чтобы уметь чувствовать шкурой, что пришли за тобой. Двое спортивного вида молодых людей в длинных кашемировых пальто еще только выходили из задней и передней дверок "ситроена", когда я сообразил, что бежать бесполезно. Да, я мог рвануться мимо них по улице и с профессиональной сноровкой смешаться с праздной толпой на улице братьев Гнесиных, но это был бы жест отчаянья.

Потому что я прекрасно знал машину Шефа и помнил одного из этих симпатичных светловолосых парней.

Варвара Синицына

Муза и генерал

ВПЕРВЫЕ В РОССИИ - ЖЕНСКИЙ РОМАН ОБ АРМИИ

СОДЕРЖАНИЕ

ГЛАВНОЕ МУЖСКОЕ ДОСТОИНСТВО

ГЛАВНОЕ ДОСТОИНСТВО ДЕВУШКИ

ПОТЕШНОЕ ВОЙСКО

ШАХМАТЫ, БОТТИЧЕЛЛИ И КРИПТОГРАММА ДЬЯВОЛА

РЫ-РЫ-РЫ, МЫ ХРАБРЫЕ ТИГРЫ

КАРМЕН НА ПЕНСИИ

ЛОХМАТЫЙ МАЛЫШ И ДЕВОЧКА МАША

ОПТИМИЗМ ПРИВОДИТ К ПОТЕРЕ БДИТЕЛЬНОСТИ

ЧЕРНАЯ КОРОЛЕВА

СОБАКА, КОТОРОЙ КРУТИТ ХВОСТ

Генри Слизар

ВОПЛЬ ИЗ МАНСАРДЫ

Угораздило же этого подонка Кумса назначить встречу на сегодняшний вечер. Чет Брандер плотнее обмотал шею шарфом и засунул руки поглубже в карманы, но это не спасло от холода. По обледенелым дорогам в клубах белого пара медленно ползли редкие машины. Чет содрогался при каждом порыве пронизывающего ветра. Очень хотелось забыть о встрече и вернуться домой, но он не мог себе этого позволить. Он был на мели, и деньги, которые брал у него в долг и наконец пообещал вернуть Фрэнк Кумс, будут очень кстати. Когда Брандер в очередной раз был готов махнуть рукой и отказаться от встречи, ему улыбнулась удача. В нескольких десятках футов остановилось такси, из которого вылезла дородная краснощекая женщина. Он едва не сбил ее с ног, торопясь забраться на заднее сиденье. Чет назвал водителю адрес, и через десять минут вылез из машины. Погода за эти четверть часа еще больше испортилась. Он побрел ко входу в здание, борясь пронизывающим ветром, дувшим с реки. И, только войдя в теплое паредное и закрыв за собой дверь, перевел дух. В многоэтажном доме, где жил Кумс, было что-то жуткое. Из-за толстых ковров, устилающих полы и поглощающих все звуки, в доме царила гробовая тишина. А может, ему было не по себе, потому что половина квартир в этом громадном доме пустовала. Задолго до торжественного открытия, состоявшегося пару месяцев назад, в прессе была развернута шумная рекламная кампания. Однако ожидаемого нашествия жильцов, одержимых стремлением купить или снять квартиру, почему-то не последовало. Больше половины квартир стоимостью в сто тысяч долларов до сих пор не были заняты. Но это не помешало Фрэнку Кумсу влюбиться в дом с первого взгляда и стать одним из первых здешних квартиросъемщиков. Причем снял он не какую-нибудь стодолларовую квартирку, а целую мансарду. Чет Бандер сел в автоматический лифт и отправился на самый верх. Восемь последних этажей были необитаемы. Вспомнив, что свою роскошную квартиру Кумс снял на занятые у него деньги, Чет сделался мрачнее тучи. Выйдя из лифта, он нажал кнопку звонка и с отвращением пробормотал: - Тоже мне большая шишка! Фрэнк Кумс открыл дверь, и продрогшего гостя обдало теплом. С виду Кумс казался добряком и радушным хозяином. С его лица не сходила улыбка, но стоило вам зазеваться, и вот уже его лапа у вас в кармане. - Честер! - воскликнул Кумс с такой радостью, будто к нему пожаловал родной брат, с которым он не виделся лет десять. - Молодчина, что не испугался погоды. Входи, дружище! Брандер снял в прихожей пальто, прошел вслед за хозяином в просторную гостиную и огляделся. Его ноги чуть ли не по щиколотки утопали в коврах, глаз отдыхал на роскошной обивке дорогой мебели из красного дерева. Стены были отделаны дубовыми панелями, а окна закрывали плотные атласные шторы. Хозяин выглядел сообразно обстановке: прилизанные напомаженные волосы, персиковые щеки, куртка из серого бархата и дорогая трубка. Выпустив к потолку облако дыма, он вынул трубку изо рта и со снисходительной улыбкой обвел жестом комнату. - Ну, что скажешь, Чет? Ты не находишь, что эта квартирка лучше моей старой берлоги? Как только я услышал о заселении этого славного домика, то сразу помчался снимать квартиру... - Что-то я не заметил у дверей давки желающих снять тут жилье,- проворчал Брандер.- Половина квартир до сих пор пустует. - Незаселенными остались только верхние этажи, потому что они дорогие.- Он взял у гостя пальто, шляпу и шарф и показал на шкаф.- Пойду повешу. Не хочешь снять пиджак? У меня тепло. Когда Кумс обнял гостя, тот стряхнул его руку и покачал головой. - Нет, я, пожалуй, лучше останусь в пиджаке... Царские чертоги, Фрэнк. На какие шиши? Ты уверен, что можешь позволить себе такое жилье? - Не беспокойся о старом Фрэнки! - Кумс весело рассмеялся.- Я не врал, когда говорил тебе, что знаю толк в акциях и ценных бумагах. Вот увидишь, Чет, ты не пожалеешь о том, что одолжил мне денег. - Значит, дело выгорело? - Давай сначала выпьем, дружище,- Фрэнк Кумс вдруг закашлялся. - Нет уж, Фрэнк, давай лучше выпьем после того, как покончим с делом. Я приехал за деньгами и не собираюсь опять уходить с пустыми руками. Надеюсь, ты не обманешь моих ожиданий? Кумс налил себе виски и тремя большими глотками осушил бокал. - Не обману, Чет. Я держу слово. Сегодня получишь все свои денежки до последнего цента и с процентами. - Какие еще проценты? Хозяин вновь рассмеялся и, слегка покачнувшись, шагнул вперед. - Увидишь, Чет, скоро увидишь... Послушай, а я и не знал, что ты так любишь деньги. Довольно о презренном металле. Неужели ты забыл, что мы когда-то были друзьями. Я хочу показать тебе свою уютную норку... - Я ее уже видел. - Но ты не видел самого главного.- И Кумс с загадочной улыбкой показал на шторы.- Там трехсотфутовая терраса, и она вся, до последнего дюйма, принадлежит мне. С террасы открывается потрясающий вид на город...- Он подошел к двустворчатым дверям и распахнул их, впустив в гостиную холодный воздух. - Эй!..- возмутился Брандер, еще не успевший согреться. - Иди сюда. Не бойся, не замерзнешь. Ты только посмотри, какая отсюда открывается панорама! Готов спорить, тебе еще не доводилось видеть ничего подобного... Брандер неохотно встал. Сквозь открытые двери мерцали огни Манхэттена. Вид был на самом деле потрясающий. Огни большого города, как опустившиеся на землю звезды, всегда манили его. Кумс раздвинул шторы, чтобы Брандер мог увидеть как можно больше. - Ну как? Правда, дух захватывает?- И Фрэнк театрально дотронулся до груди, украшенной его вышитой монограммой. - А решетки для чего? - поинтересовался Чет. - Решетки?- хозяин захихикал.- Ты же меня знаешь, Чет. Я никогда никому не доверяю. Мансарды притягивают воров будто магнитом. Поэтому-то я и поставил на все окна решетки. И стальную дверь. Не хочу рисковать... Нука, иди сюда, приятель! Брандер, как зачарованный, вышел на террасу, позабыв о холоде и ледяном ветре. Его манило раскинувшееся море ярких огней. Зрелище, представшее его взору, было так прекрасно, что у Чета захватило дух. - Ну, что скажешь, Чет?- Фрэнк Кумс снова рассмеялся.- Думаю, такой и должна быть настоящая жизнь! - Наверное, ты прав,- выдохнул Брандер. - Полюбуйся видом, парень, а я пока смешаю коктейли.- И с этими словами Кумс скрылся в гостиной. Чет Брандер, наверное, с минуту любовался огнями большого города, прежде чем до него дошло, что он страшно замерз. Он вышел на террасу в одном пиджаке. Таких холодов в Нью-Йорке не было уже семь лет. Решив, что пора возвращаться в тепло, Чет повернулся и увидел, как хозяин неторопливо закрывает двери на задвижку. - Эй, открой, Фрэнк!- попросил Брандер.- Хватит дурачиться! Он видел за небольшим толстым стеклом улыбающееся лицо Фрэнка Кумса. Кумс поднял стакан, как бы провозглашая тост за здоровье Чета, и сделал большой глоток. Потом спокойно отвернулся и направился в глубину гостиной. - Эй!..- гаркнул встревоженный Брандер и изо всех сил дернул ручку двери, которая даже не пошевелилась.- Впусти меня, Фрэнк! Здесь чертовски холодно!- Сейчас он не видел Фрэнка, но знал, что тот стоит где-то в гостиной и наслаждается своей злой шуткой. Побарабанив несколько секунд кулаком по маленькому оконцу, Чет заметил тонкую сетку, делавшую стекло сверхпрочным. Ударив пару раз в дверь ногой, он вспомнил, что она стальная, и махнул рукой.- Фрэнк, ради Бога, перестань дурачиться! Пошутил, и хватит! Всему есть предел. Впусти меня! Но, когда в мансарде погас свет, Честер Брандер понял, что это не шутка. Кумс не собирался открывать двери и впускать его в теплую комнату ни через минуту, ни через час. Скорее всего, он вообще никогда не откроет двери... - Фрэнк!..- в отчаянии закричал Брандер. Ветер подхватывал слова и уносил их прочь. Орать было бесполезно, Чет едва слышал себя.- Впусти меня! Трудно сказать, сколько Чет простоял у дверей, отказываясь свыкнуться со страшной мыслью, что он заперт на террасе и не может вернуться в теплую комнату. Он отошел от дверей и попытался ощупать окна, но наткнулся на железные решетки. Похоже, ему никогда не попасть в квартиру, где было так тепло, сухо и уютно. Он остался один на жутком холоде и прдувающем насквозь ветру. Холод! Что он знал о холоде? Первые минуты после того, как Кумс запер его на террасе, Чет не чувствовал холода и колотил в стекло. И только сейчас стужа железными когтями впилась в него. Мороз и воющий ветер навели Чета на мысли о могиле. Последгие сомнения отпали. Фрэнк Кумс не шутил. И этот вечер для встречи он выбрал не случайно. Кумс ждал холода и ветра, чтобы выставить своего гостя на террасу и заморозить его. Вот, значит, как он намеревался вернуть долг! Теперь Чету стало ясно, о каких процентах говорил Кумс. Но как Фрэнк объяснит его смерть? Что он скажет, когда полиция найдет в самом центре города замерзшее тело Честера Брандера? Недоуменно пожав плечами, Брандер подошел к ограде террасы и посмотрел в черную темноту, отделяющую его от земли. - Помогите!- закричал он.- Помогите! Ветер моментально уносил слова. Чет вновь позвал на помощь, хотя и сознавал всю тщетность своих усилий. Между мансардой и заселенными квартирами было восемь пустующих этажей. - Меня никто не услышит,- проговорил он дрожащим от рыданий голосом.Никто не узнает, что я замерз здесь...

МАРИЯ СОКОЛЬСКАЯ

ЧТО МОЖНО УВИДЕТЬ СО СТАРЫХ КАЧЕЛЕЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Стояла превосходная погода. Недавно начавшаяся золотая осень сменила сухое и жаркое бабье лето. Редко проливавшиеся дожди не приводили в уныние, наоборот, порой хотелось выйти на улицу и, обратив лицо к небу, плотно зажмурив глаза, стоять, чувствуя удары капель по щекам, обжигающие кожу подобно рассыпающимся искрам...

Только становилось все холоднее и холоднее. Уже давно температура не превышала пятнадцати градусов; приходилось по полчаса, а то и более одеваться, примеряя все новые и новые наряды, доставаемые из объемистого шкафа.

Солодовников Владимир

ВОТ И ВСЁ!

В село Ильинское я поехал по печальной надобности - на похороны тётки моей матери. Собственно, похороны были только что ритуальные, хоронили в одном гробу то, что осталось от двух старушек, сгоревших, как мне говорили, по трагической случайности во время пожара в домишке своём, в деревеньке Выселки; одна из этих старушек и была маминой тёткой. А поскольку кладбище на ближайшую округу было лишь в селе Ильинском, так и хоронили там. На похороны я, как ни торопился, опоздал: похоронили без меня; перекусив немного с дороги, отправился на кладбище, что расположилось на косогоре среди высоченных берёз. Пришёл я на кладбище один (село мне было знакомое, пару раз я проводил здесь свой отпуск у дальнего своего родственника, Петра Николаевича, крепкого и ещё нестарого, общительного мужика; и кладбище мне сельское нравилось своей чистотой и ухоженностью). Постояв у свежей могилы старушек, я направился уже к выходу, как заметил не очень и приметный памятник с простой надписью: "Курочкин Василий Иванович... Родился...Умер... ВОТ И ВСЁ!" Фамилия "Курочкин" мне была знакома. Когда-то, еще лет десять назад, она гремела на всю область. Такую фамилию носил председатель колхоза в ближайшей отсюда деревне Берёзовка. Придя в село, я, вдруг вспомнив о памятнике, поинтересовался этим у Петра Николаевича - не на могиле ли он бывшего председателя колхоза? Родственник подтвердил моё предположение: да, дескать, на могиле именно бывшего председателя Курочкина Василия Ивановича. К вечеру хозяин, как и намеревался, истопил баньку: такой баньки, как у него, не было, по его словам, нигде в округе. Банька и в действительности была хороша. Выстроена она была "по-белому", предбанник и парная были просторными, лавки заботливая и чистоплотная хозяйка Нюра, супруга Петра Николаевича, выскоблила на совесть кирпичом. Раздевшись в предбаннике, вошёл я в парную, с удовольствием вдохнул ароматный банный воздух, это уж Петр Николаевич запарил берёзовый веничек в кипятке с добавкой кедрового масла (где он его только откопал?). Ах, с каким вожделением поддал я кипяточку на каменку и залез на полок! Напарился до упаду, вышел из бани, как вновь на свет божий народился. А уж в горнице на столе пыхтел самовар, и стояла запотевшая бутылка водочки. Да с груздочками и мелкими маринованными пупырчатыми огурчиками мы её... Хорошо! Разливая водку по стопкам, Петр Николаевич держал бутылку, как огнестрельное оружие, даже левый глаз прищуривал, будто прицеливался. А как разлил, так на лице его появилось умильное выражение: кожа раскраснелась, морщинки разгладились, глаза излучали такое тепло и доброту - ну, залюбуешься! Как с таким-то хозяином не выпить? А за выпивкой, по сельским привычкам, потекли наши долгие неспешные разговоры о том, о сём, и, между прочим, зашёл разговор об упомянутом уже Василии Ивановиче...

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Байрон Линдсей,

Университет Нью-Мехико

О современной волшебной сказке братьев Стругацких:

"Понедельник начинается в субботу"

Перевод выполнен А.Кузнецовой

Немногие официально признанные и публикуемые писатели владеют столь широкой читательской аудиторией в Советском Союзе, как научно-фантастические писатели Аркадий и Борис Стругацкие; их произведения никогда не печатаются в достаточном количестве и зачастую передаются от читателя к читателю1. Но в Америке их научно-фантастическое metier по-прежнему страдает от того, что к нему относятся традиционно как к низкому жанру, что затмевает и загораживает их замечательный талант сатириков и новаторов. В то время как преданные читатели научной фантастики считают их общепризнанными лучшими писателями этого жанра в Советском Союзе, их популярность не распространяется на широкого читателя; в отличие от советских любителей фантастики, для него маловероятно чувство созвучности разгадыванию литературного подтекста или особенного интереса к последнему, скрыто поднимающему вопросы, обычно табуированные в СССР. Подобным образом, все внимание критики, которым они здесь пользуются, ограничено несколькими учеными, углубленно занимающимися советской научной фантастикой2. С другой стороны, в Советском Союзе пренебрежение критиков может быть профессионально ценным качеством, которое сами писатели культивируют, чтобы избежать чрезмерного внимания со стороны политической и соответствующих издательских структур, и это временное пренебрежение было счастливым для братьев Стругацких. Но камуфляж научной фантастики, жанра, по крайней мере, внешне адресованного подросткам, не помог избежать горячей полемики об их наиболее дерзких работах в конце шестидесятых начале семидесятых. Консервативные идеологические критики были обеспокоены тем, что для Стругацких фантастика была только уверткой, которая при внимательном, "расшифровывающем" чтении подвергала сомнению некоторые священные советские доктрины. Обеспокоены они также были экспериментальным направлением их произведений, за которыми мог последовать весь заново возрожденный жанр3. После критической бури, разразившейся над их произведениями, братьев Стругацких стали публиковать много меньше, и их последние работы, как, например, "За миллиард лет до конца света", более традиционны в применении к научной фантастике и более осторожны в использовании сатиры. Однако, их последняя "фантастическая сказка" "Хромая судьба" (напечатанная в "Неве", №№ 8-9, 1986 г.) - явное отклонение от научной фантастики к чисто сатирической фантазии. Неважно, насколько то, что они относятся к писателям-фантастам, помогает Стругацким в Советском Союзе, это не извиняет пренебрежения ими на Западе. Подобное удивительное новаторство в избранном ими жанре, поднимаемые ими острые моральные проблемы, образы их призрачных пейзажей и жалящая сатира, чередующиеся светлые и темные видения человечества - все эти характеристики среднего, наименее ограниченного периода их творчества редко встречаются в любом жанре современной литературы и заслуживают большего критического внимания к братьям Стругацким, чем то, которым они до сих пор пользовались. Я сфокусирую свое внимание на работе переходного периода - "Понедельник начинается в субботу" (1965). Использование братьями Стругацкими жанра научной фантастики не может быть оценено безотносительно социально-исторического контекста того периода, в который произошло возрождение научной фантастики в СССР. Это возрождение, как и возрождение всей советской литературной жизни, пришло с хрущевской оттепелью. Первым и образцовым произведением была ефремовская "Туманность Андромеды" (1957-1958), которая, несмотря на энтузиазм читателей и полемику в критике, которую она породила, не выделялась сильно из главного потока социалистического реализма с его чопорными, одномерными героями, борющимися с обременительными морально-философскими излияниями a la Маркс. По контрасту, герои братьев Стругацких воспринимаются как современники, говорящие на сегодняшнем сдержанном, лаконическом разговорном русском языке. Характеризация является сильной чертой их произведений начиная с их первого романа "Страна багровых туч" (1959). В этом и последовавших вскоре произведениях герои "многослойны": они стремятся к познанию, и если в глубине они идеалистичны, то этот идеализм специфический - более практический, нежели риторический. Их герои также имеют слабости, подобно всем нам, приобретая, таким образом, убедительность. Далее, ироническое самосознание и чувство юмора смягчают их идеализм, представляя их не столько социальными образцами, сколько привлекательными людьми - главными героями, с которыми читатель может идентифицировать себя. А.Г.Громова, их главный защитник в критике, подчеркивает эти качества в произведениях братьев Стругацких. "Некоторая традиционность тем и сюжетов компенсируется вниманием к психологии и интеллектуальной жизни героев, стремлением к индивидуализации характеров, достоверностью, "реалистичностью" деталей фантастического мира, юмором"4. Набор изощренных научно-технологических концепций является другим проявлением силы таланта братьев Стругацких в их произведениях. Это важно для удержания читательского доверия в строю их воображения. Обладая скептическим, уэллсовским взглядом на научный прогресс, они должны облекать свои моральные и социальные идеи в заслуживающие доверия научные структуры. Сила как научного, так и литературного аспектов их творчества отличает братьев Стругацких от остальных советских писателей-фантастов, и, без сомнения, в этом отражены "дополнительные", внелитературные профессии братьев: Аркадий Натанович (род. 1925) работал переводчиком с японского и редактором; Борис Натанович (род. 1933) - математик-программист5. Дарко Сувин делит творчество братьев Стругацких на три периода: идиллический, описывающий "историю будущего" (1959-62), к которому относятся такие произведения, как "Полдень, XXII век (Возвращение)", напоминающие произведения американских фантастов Азимова и Хайнлайна; "экспериментальный" (1962-68), для которого характерны иносказательность, пессимистичность, а также мастерство отделки внешней формы, сатирическая тональность, а из тем - злоупотребление политической властью (к нему относится "Улитка на склоне" - 1968); и период с 1971 по настоящее время, для произведений которого характерно то, что они "отчуждены от мира и мрачны, хотя и сохраняют характер юношеской героики"6. Этот период включает в себя "Пикник на обочине" (1972), вероятно, лучшее их произведения. (Блестящий фильм Андрея Тарковского "Сталкер" основан на этом произведении). Можно оспорить конкретные даты периодизации Сувина, но, бесспорно, есть одна четкая граница - дискуссия 1969-70 годов о научной фантастике вообще и о братьях Стругацких в частности, после которой их произведения, возможно, стали более изысканными, но и более скучными. "Понедельник начинается в субботу" приходится на средний период, но написан он как раз перед "Сказкой о Тройке" и "Улиткой на склоне", вызвавшими скандал. Это одна из вечных, наиболее популярных их книг, и, с точки зрения советской цензурной бюрократии, одна из наименее спорных7. Общая маска ориентированности на юного читателя, подчеркнутая подзаголовком "Волшебная сказка для младших научных работников", скрывает под собой богатство сатиры и философской полифонии, смотрящей в лицо столь серьезным реалиям советского общества, как интеллектуальная свобода, качество жизни, формальное отношение к народным традициям и шарлатанство под маской науки. То, что в данном произведении пародируются фольклорные герои, а точнее - их пушкинские интерпретации, делает его типично русским национальным произведением и, возможно, именно этим объясняется его широкая популярность. Подобно волшебникам, братья Стругацкие используют поразительный своей полнотой набор литературных приемов, включающий пародию, мечту, фантастическое путешествие, философские споры, эксцентричное поведение персонажей и персонажи-двойники. Этот спектр приемов, столь необычный для советской литературы, сразу заставляет нас оценить всю многосторонность советской научной фантастики, по крайней мере появившейся в "экспериментальные" шестидесятые годы, а также связывает этот современный жанр с глубокой традицией менипповой сатиры, которая, по определению М.М.Бахтина, содержит те же самые гетерогенные элементы: "Жанр всегда тот же и не тот же самый, одновременно старый и новый, Жанр обновляется и возрождается на каждой стадии развития литературы и в каждом произведении данного жанра. Это дает жанру жизнь"8. Читая "Понедельник" с точки зрения Бахтина, мы можем соотнести его с древней огромной традицией менипповой сатиры. Это, в свою очередь, помогает нам отделить суть произведения от его "безвредной" оболочки - жанра подростковой фантастики, давшей возможность опубликовать его, - для того, чтобы осветить серьезный подтекст произведения и объединить его внешне разделенные элементы. Это произведение разделено на три свободно соединенные части - "истории": первая, "Суета вокруг дивана", является представлением главного героя и фантастических феноменов, в которые он оказался вовлечен; вторая, "Суета сует", ставит нравственную проблему - злоупотребления логической "наукой"; и третья, "Всяческая суета", наиболее традиционна с точки зрения научной фантастики и посвящена рациональному объяснению фантастической загадки. Все три части напоминают мениппову сатиру решением философских или нравственных проблем фантастическими приемами, но я хочу остановиться на первой из трех "историй", не только потому, что жанр фантастики используется в ней наиболее оригинально и эффектно, но и потому, что в ней с наибольшей силой проявляется литературный талант братьев Стругацких. Два аспекта этого произведения будут наиболее важны для моей работы. Это описание персонажа и его использование, а также текстуальное/субтекстуальное чередование повествования и сатиры. Главным героем сказки является Александр Привалов, молодой программист из Ленинграда (во многом похожий на самого Бориса Стругацкого в 1965), во время путешествия по русскому Северу (традиционно "фольклорному" региону) наткнувшийся на НИИЧАВО (сатирическая аббревиатура от Научно-исследовательский институт чародейства и волшебства), филиал Академии наук СССР, и ставший его сотрудником. Но Привалов - больше, чем "прямой" главный герой-разведчик, изучающий и познающий этот маленький фантастический мир, - он - вполне достоверный персонаж со своими правами. Испытывая взаимоисключающие чувства заинтригованности и раздражения как реакцию на вторжение фантастики в его жизнь, Привалов сохраняет и сильное чувство практицизма. Куда бы ни летели ведьмы в тот день, его машина должна быть смазана. Нет, он не хочет везти свою хозяйку-ведьму на Лысую Гору - он слышал, что состояние дороги плохое. Цветан Тодоров показал необходимость сохранения некоторой доли читательского доверия в фантастике: "Я почти достиг "точки веры": это формула духа фантастики. Как полная вера, так и полное неверие выводят нас за пределы фантастики; именно колебание поддерживает ее жизнь"9. В общем, Привалов выполняет эту жизненно важную функцию. Его здравый смысл и ясный ум вовлекают читателя в исследование фантастического. Своей сильной привязанностью к terra firma он представляет необходимую литературную функцию привязки к реальности, подталкивая читательское "колебание", как его назвал Тодоров, преодолевая желание отмахнуться от всего описываемого как от бессмыслицы. С другой стороны, Привалов - не просто Санчо Панса, разрушающий иллюзию здравым смыслом. Он в достаточной мере наделен интеллектуальной пытливостью, и он приветствует фантастику как подходящий объект для исследования с рационалистической позиции. Во внутренних монологах он приводит доводы в пользу фантастического. В конце концов, полагает он, разве деяния современной науки не более фантастичны сами по себе, чем все, что мог вообразить его прапрадедушка, скорее представивший бы себе поющего кота, нежели поющий деревянный ящик (радио)? Это, конечно, идеологическая база всей научной фантастики: наука может творить чудеса, так почему бы не поверить в чудеса литературные? Привалов олицетворяет этот распространенный аргумент, приспосабливая его к встреченному им фантастическому миру, им делает следующий шаг, бросая вызов самодовольному и ограниченному рационализму. Как можно слепо доверять брошюркам общества "Знание", утверждающим, что животные говорить не могут, доказывает он, в то время как волшебные сказки, знакомые с детства, утверждают обратное? Не следует a priori отрицать говорящую щуку, словоохотливого кота, людей, физически двигающихся назад во времени (особенно, когда последние - ученые или администраторы, сатирически предполагают Стругацкие). Здесь, как и в других местах, братья Стругацкие посредством интеллигентного персонажа Привалова показывают философскую ценность выдумки, которую они полагают составной частью настоящего мышления. Недаром эпиграфом к одной из глав они взяли слова не фантаста, а выдающегося советского физика Дмитрия Блохинцева: "Фактов всегда достаточно - не хватает фантазии" (с.198). Но в основном Привалов действует, пропагандируя ценность фантастики с одной стороны и рационалистически ее анализируя - с другой. Он как бы качается между двумя мирами - миром реальности/рационализма и фантастики/иррационализма, получая и анализируя для читателя информацию. Интеллектуальная сложность Привалова соотносится с его этическими и эмоциональными характеристиками. Возможно, решающим для публикации сказки в Советском Союзе оказалось то обстоятельство, что все решения он принимает в социально позитивном аспекте. Он благороден (подобрал голосовавших на дороге), терпелив с представителями власти (не схватил свой паспорт и не убежал, как, по его тоскливым размышлениям, непременно "сделал бы Ломоносов", когда его задержал милиционер, но, вместо того, следует велению долга и признается в экспериментировании с неразменным пятаком), уважительно он относится и к старшим (даже когда они оказываются ворчливыми ведьмами). Кратко говоря, он сохраняет голову, что бы вокруг фантастическое ни происходило, и может считаться приемлемым образцом для читателя-подростка, которому, по крайней мере, на первый взгляд, адресована сказка. Но он не стандартный "комсомолец". Его "прямые, правильные" качества уравновешиваются иррациональными. Он подвластен скуке, страстным желаниям, причудам, всегда демонстрирует развитое чувство иронии и юмора; и все вышеперечисленное сообщает ему сложность и, таким образом, делает его персонажем, достоверным своими человеческими чертами. Другим примером сложной характеристики в "Понедельнике..." является Наина Киевна, престарелая комнатосдатчица в ИЗНАКУРНОЖ (еще одна сатирическая аббревиатура - от Изба на Курьих Ножках, выдуманного строения русских народных сказок). На первый взгляд Наина Киевна выглядит чисто пародийным персонажем, ее имя ассоциируется с Наиной из пушкинского "Руслана и Людмилы". Пушкинская Наина была "неразрушимой и безвозрастной", жившей в волшебном времени, подобно Наине Киевне у братьев Стругацких. Наина была также носительницей "карнавальности", по определению Бахтина: занимает позицию "профанации... снижения статуса и приземления его"; в Наине Киевне отсутствует карнавальная чувственность пушкинской героини, но, возможно, показ "сексуально озабоченной" пожилой женщины, к тому же персонажа, извлеченного из национального фольклора, сделал бы публикацию книги в СССР невозможной. Однако, как мы дальше увидим, среди ее характерных черт будет и карнавальная насмешка над властью. Вводя ее в сказку, братья Стругацкие используют характерный пародийный прием - одевают мифологический персонаж в современную одежду. Наина Киевна носит платок с международной выставки в Брюсселе - немного гоголевской "пошлости", - вульгарная деталь, подчеркивающая безвкусицу ее нынешнего существа10. Но братья Стругацкие продолжают добавлять реалистические детали к ее характеристике, превращая ее в полуженщину-полуведьму, что, следуя определению Тодорова, является удачным фантастическим созданием, именно из-за своей "почти" убедительности. Конечно, Наина Киевна - один из наиболее привлекательных персонажей из всех героев братьев Стругацких. Для характеристики Наины Киевны они используют те же самые приемы, что и для характеристики Привалова, только выворачивая их наизнанку. Точно так же, как Привалов соглашается временно пребывать в фантастическом мире, так и Наина Киевна справляется с реальным миром, вечно принадлежа к фантастическому. Таким образом, оба персонажа действуют в двух мирах, противопоставляемых друг другу, и тем самым связывают их и перебрасывают мост через пропасть потенциального читательского недоверия. Детали характеристики Наины Киевны взяты как из фантастики, так и из реальности. Ее магический дар слегка потускнел, в отличие от повседневной хитрости. Она подозрительна и скупа, осторожна с посторонними и любит лесть. Своим ворчанием и действиями в конечном счете она напоминает читателю современную "бабушку", подлинный пережиток и связь с легендарным русским прошлым. Она выжила не только с помощью сверхъестественных сил, становящихся все более бессильными, но и с помощью приспосабливания, хитрая и, возможно, немного добросердечная, хотя ее едва ли можно назвать сентиментальной, видя, как она периодически продает на рынке говорящую щуку - постоянную обитательницу музея. Она обходит бюрократические правила, но не ломает их: она держит дома козла, зарегистрировав его по данному адресу как сотрудника. За существенную плату она сдает Привалову комнату в ее волшебном музее, предварительно составив опись обстановки комнаты (скатерть, инвентарный номер 245 и т.д.). Однако, именно ее волшебный диван переносит Привалова в ночные приключения в мире фантастического, ее обычная картошка поддерживает его в этих приключениях, она удаляется одна в свою постель бормотать обрывки старых заклинаний и удивительной чепухи. Двойственность ее характеристики усиливает ее сатирическую функцию, поскольку ее компромиссы с реальностью отражают условия советской жизни. Когда начальник канцелярии Вий (пародийная отсылка к гоголевскому фольклорному демону) приглашает ее на ежегодный слет ведьм на Лысой Горе, она польщена тем, что о ней вспомнили, и расстроена условием - добираться за свой счет. Ее жалобы могли бы принадлежать любому пережитку русского прошлого в советском настоящем. "Ах, скопидомы!... Метлу в музей забрали, ступу не ремонтируют, взносы дерут по пять рубликов на ассигнации, а на Лысую гору за свой счет!" (С.34) В более серьезных вопросах она высказывается прямо. Когда Привалов наблюдает тамошнего постоянного жителя дракона Змея Горыныча, силой вытаскиваемого на полигон для противопожарных испытаний, Наина Киевна сокрушается, что это происходит каждую пятницу. Ее фамилия тоже Горыныч (традиционное русское отчество дракона), и всю комедию ее отдаленных семейных связей с драконом завершает ее замечание: институт жестоко злоупотребляет "научными" экспериментами. "Все экспериментируют... Делать им больше нечего." (С.32). Наина Киевна первой из всех персонажей подняла вопрос об опасности шарлатанства в институте, и полнота ее характеризации, которая, как мы видели, важна для приостановки неверия в фантастику вообще, сообщает начальный толчок этой важной для всей повести теме. Фактически, она становится доминирующей во второй "истории", когда шарлатан профессор Выбегалло создает "универсального потребителя", который, если его не контролировать, может все уничтожить. "Но что страннее, что непонятнее всего, это то, как авторы могут брать подобные сюжеты, признаюсь, это уже совсем непостижимо, это точно... нет, нет, совсем не понимаю." Гоголевское заключение "Носа" является начальной точкой для братьев Стругацких - центральным эпиграфом "Понедельника". Возможно, эта связь с Гоголем имела вполне практический характер увеличить шансы этой сатирической фантазии на публикацию. Но, конечно, это и признание литературных связей, поскольку Гоголь - признанный талант в чередовании реалистического и фантастического, особенно как tour-de-force в "Носе". Мы видели чередование этих двух миров в характеристиках Привалова и Наины Киевны. Схожее чередование присутствует в повествовательной структуре первого эпизода. Верхний слой произведения представляет собой рассказ о приключениях Привалова при исследовании им института фантастического, которым ведает НИИЧАВО. Значительную часть текста составляет именно этот первый план авантюрное повествование о жутких встречах, о видениях, голосах и неожиданных появлениях, происходящих от традиционных народных рассказах о призраках. Эти фантастические образы являются не пародиями, а деривациями, и только недостаток специфических отсылок приводит их к сатире. В таких эпизодах братья Стругацкие идут на риск, доверяя удержание внимания читателя только "странности" описываемого. Но, пародируя традиционный русский фольклор, особенно его пушкинскую интерпретацию, произведение наплавляется на сатиру, скрытую в подтексте. Таким образом, "псевдожанр" подростковая научная фантастика - чередуется с тем, что можно было бы назвать "оригинальным жанром" - современной мениппеей. Реалистические детали, без лишних комментариев приданные пародийным образам, восходящим к классической русской сказке, создают подтекст, показывающий условия жизни в современном Советском Союзе. Иногда этот подтекст высмеивает советскую бюрократию, в остальных же случаях он поднимает важные вопросы ее опасности. "КОТ не работает" - гласит объявление, и Привалов считает, что КОТ - это еще одна советская аббревиатура. Но кот оказывается пушкинским "котом ученым", для которого, как и для всех в этом мире институционализированной фантастики, наступили плохие времена. В тексте приводятся отрывки из его репертуара песен и сказок, ставшего интернациональным в XX веке, но факты гласят, что кот ничего не помнил более чем наполовину, за исключением "Чижика-пыжика", известного любому русскому ребенку, и "Дома, который построил Джек" в переводе Маршака". Похоже, что это подразумевает упадок национальной памяти и ее устной традиции в целом, поскольку пушкинский кот символизирует собой весь русский фольклор. Говорящая щука, обитающая в колодце, рассказывает о том, как она выкупает себя из различных сетей за обещания радиотранзисторов и телевизоров, но недавно один счастливый рыбак попросил, чтобы она выполнила его годовой план на лесопилке. Эта деталь рисует сатирический набросок общества. Из более серьезных событий щука передает рассказ о том, что волшебная Золотая Рыбка - еще один пушкинский образ - убита глубинной бомбой. "Она бы и откупилась", - подробно рассказывает щука, - "да ведь не спросили ее, увидели и сразу бомбой" (С.30). Это ее сообщение вторит предшествующему замечанию Наины Киевны: "реальный" мир, в котором ныне существует сказка, абсолютно небрежно обходится с жизнью. Сатирический подтекст привязан не только к фантастике: он вновь появляется, уже с гоголевской тональностью, когда в повествовании чередуются реальные и сказочные эпизоды. В таких местах братья Стругацкие полагаются на реалистическую гиперболу для создания сатирического подтекста. В то время как Привалов изучает город Соловец, он видит тоскливую провинциальную действительность, в которой дефицитом является все, кроме скуки. В гоголевском описании сцены действия Стругацкие передают пустоту и ограниченность маленького советского городка, с его "книжным магазином, закрытым на переучет..., двумя киосками с газированной водой и мороженым..., столовой № 11, открывающейся с 12 часов и буфетом № 3, закрытым без объяснений" (С.35). Некоторые читатели, возможно, зададутся вопросом: является ли это описание сатирическим преувеличением или реалистическим изображением советского города. Описание отделение милиции, куда Привалов попал в результате своих экспериментов с неразменным пятаком Наины Киевны, тоже похоже на гоголевское: долгое изучение паспорта милиционером, плохие ручки, бюрократический мелочный педантизм и поглощенность описью предметов. Словно чтобы подчеркнуть связь с Гоголем, братья Стругацкие дают милиционеру имя сержанта Ковалева, отсылая читателей к майору Ковалеву из "Носа". Конечно, сержант Ковалев не имеет сходства с майором Ковалевым или с близоруким полицейским, нашедшим нос. У сержанта нет чувства юмора, он непреклонен и упорен в подчинении всех закону, который в его интерпретации не признает ни автономии сказки (Наина Киевна не имеет права использовать неразменные монеты), ни стремления к познанию ради познания (Привалов не имеет права экспериментировать с этой монетой). Возможно, подтекст этой сцены приписывает советской милиции авторитаризм и подавление. Бюрократический скандал, разгоревшийся, когда сержант Ковалев обвинил Наину Киевну в незаконном присвоении экспоната из государственного музея волшебных предметов, также выглядит гоголевским: ужас администрации НИИЧАВО напоминает таковой, охвативший городские верхи в "Ревизоре". Если Наина Киевна, их официальная сотрудница, обвиняется в хищении, то каково же их соучастие? В этом инциденте и в спорах администрации о подотчетности экспонатов - особенно старого волшебного дивана Наины Киевны - братья Стругацкие сатирически показывают уязвимость и страх перед ответственностью, присущий советским бюрократам. Главный бюрократ института выглядит вполне осознающим абсурдность его существования, но он бессилен что-либо изменить. "Безобразие, - вяло сказал Модест, безобразие" (С.68). Привалов вовлечен в конфликт между безжизненной провинциальной действительностью и бюрократами-волшебниками, управляющими институтом с одной стороны и яркой, дивой, подвергающейся опасности сказкой, воплощенной в образе Наины Киевны, - с другой. Этот конфликт, помимо своей сатирической функции, служит и структурным приемом, объединяющим в фарсовой развязке два раздельных плана сказки - реалистический и фантастический. Чередование текста и подтекста - повествовательной сказки и сатирической реальности - придает энергию и оживляет повествование, и, соединившись с привлекательными характерами Привалова и Наины Киевны, придает ему необходимую достоверность. Во второй и третьей частях "Понедельника" Привалов исследует мир "квантовой алхимии" уже изнутри, влившись в институтский коллектив. В подтексте можно усмотреть аналогию с успехами и неудачами, реальными и "поддельными" учеными, имеющимися в любом реальном советском НИИ. Рассказ о фантастических приключениях здесь имеет тенденцию к доминированию над сатирой, причем последняя более расплывчата и философична, чем в первой части. Отсутствуют реалистические детали, так заострявшие предшествующие сатирические эпизоды, равно как и второстепенные персонажи с внушающей любовь и в то же время функциональной смесью сказочных и реалистических черт, подобные Наине Киевне. Но эти части могут быть рассмотрены как другой вид все того же обширного жанра - менипповой сатиры, поскольку в них братья Стругацкие концентрируют внимание на Привалове в поисках истины в зачастую "ненастоящей" сказке. "Фантастика служит здесь не для позитивного воплощения истины, - писал Бахтин, - но для поисков истины, и, что более важно, для ее апробирования"11. В "Понедельнике" и его продолжении, повести "Сказка о Тройке", мрачной политической сатире, напоминающей Свифта, братья Стругацкие поднимают вопрос о "научном" доктринерстве, руководящем всеми советскими институтами, отнюдь не только научными. Работая под прикрытием современной подростковой научной фантастики, они расширяют ее "родовой" характер и, возможно, бессознательно, адаптируют его к большей традиции древней сатиры. Результат является примером той литературы, которая "становится правдивой с помощью абсурда и фантастики" и названа Абрамом Терцем (Синявским) в качестве альтернативы социалистическому реализму12.

Мартовским вечером, в восемь часов, Бэкхаус, медиум – быстро восходящая звезда в мире парапсихологов – был препровожден в кабинет в Проленде, Хэмпстедской резиденции Монтегю Фаулла. Комната была освещена лишь светом пылающего камина. Хозяин взглянул на него с вялым любопытством, встал, и они обменялись традиционными приветствиями. Указав гостю на кресло перед камином, южноафриканский коммерсант вновь опустился в свое. Включили электрическое освещение. Похоже, рельефные, правильные черты лица Фаулла, его кожа с металлическим отливом и общая атмосфера скучающего безразличия не произвели особого впечатления на медиума, привыкшего оценивать людей с особой точки зрения. В Бэкхаусе, напротив, была какая-то новизна для коммерсанта. И, спокойно разглядывая его сквозь полуприкрытые веки и дым своей сигары, он удивлялся, каким образом этот маленький плотный человек с остроконечной бородкой ухитряется сохранять такой свежий и здоровый вид, несмотря на патологическую природу своей профессии.

Характер этой истории так разительно напоминает слишком хорошо известный нам стиль современной политики, что читатель может заподозрить, будто я выдумал ее или, по меньшей мере, подтасовал исторические факты, чтобы создать аналогию. На это я могу лишь возразить, что взял факты такими, как они излагаются в истории Карфагена, и читатель должен винить не меня, а неизменную природу правящих классов, по милости которой события в Карфагене 196—195 годов до нашей эры наводят на мысль о Европе тридцатых годов с ее пятыми колоннами.

Красота Анджелы не давала покоя многим, но с юных лет сердце ее принадлежало прекрасному Брэдфорду. Он был сыном плантатора-миллионера, она — дочерью бедняка. Казалось, у Анджелы нет ни малейшей надежды на счастье, но жизнь щедра на сюрпризы…