Басни в прозе

Готхольд-Эфраим Лессинг

Басни в прозе

ВИДЕНИЕ

Я лежал у тихого ручья в глубочайшем одиночестве леса, где мне не раз удавалось подслушать речь животных, и старался надеть на одну из моих сказок то легкое поэтическое украшение, которое с такой охотой носит избалованная Лафонтеном басня. Я размышлял, выбирал, отбрасывал, мой лоб пылал - и все напрасно! На бумаге не появилось ни строчки. Разгневанный, я вскочил, и вдруг... сама муза басни предстала передо мной.

Другие книги автора Готхольд-Эфраим Лессинг

В серии «Классика в вузе» публикуются произведения, вошедшие в учебные программы по литературе университетов, академий и институтов. Большинство из этих произведений сложно найти не только в книжных магазинах и библиотеках, но и в электронном формате.

Готхольд Лессинг (1729 – 1781) – поэт, критик, основоположник немецкой классической литературы, автор знаменитого трактата об эстетических принципах «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии». В «Лаокооне» сравниваются два вида искусства: живопись и поэзия – на примере скульптуры Лаокоона, изображенного Садолетом, и Лаокоона, показанного Вергилием. В России книга не переиздавалась с 1980 года.

Готхольд-Эфраим Лессинг

Эмилия Галотти

Трагедия в пяти действиях

Действующие лица

Эмилия Галотти.

Одоардо Галотти |

} родители Эмилии.

Клаудия Галотти |

Хетторе Гонзага, принц Гвасталлы.

Маринелли, камергер принца.

Камилло Рота, один из советников принца.

Конти, художник.

Граф Аппиани.

Графиня Орсина.

Анжело и несколько слуг.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Готхольд-Эфраим Лессинг

Натан мудрый

Драма в пяти действиях

Introite, nam et heic Dii sunt!

Арud Gellium.

Входите, ибо и здесь боги!

Геллий.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Султан Саладин.

3итта, его сестра.

Натан, богатый еврей в Иерусалиме.

Рэха, его приемная дочь.

Дайя, христианка, живущая в доме Натана как подруга Рэхи,

Молодой рыцарь-храмовник.

Дервиш.

Патриарх Иерусалимский.

В издание вошли драмы "Мисс Сара Сампсон", "Филот", "Минна фон Барнхельм", "Эмилия Галотти", "Натан Мудрый" и басни в прозе.

Перевод с немецкого Наталии Ман, П. Мелковой, Н. Вильмонта и А. Исаевой.

Вступительная статья и составление Н. Вильмонта.

Примечания А. Подольского.

Иллюстрации В. Носкова.

Готхольд-Эфраим Лессинг

Минна фон Барнхельм, или солдатское счастье

Комедия в пяти действиях

Действующие лица

Фон Телльхейм, майор в отставке.

Минна фон Барнхельм.

Граф фон Брухзаль, ее дядя.

Франциска, ее горничная.

Юст, слуга майора.

Пауль Вернер, бывший вахмистр майора.

Хозяин.

Дама в трауре.

Фельдъегерь.

Рикко де ля Марлиньер.

Действие попеременно разыгрывается в зале гостиницы и в одной из

Готхольд-Эфраим Лессинг

Материалы к "Фаусту"

1. ИЗ ПИСЕМ О НОВЕЙШЕЙ НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Семнадцатое письмо 10 февраля 1769г.

"Никто, - говорят авторы "Библиотеки", - не станет отрицать, что немецкая сцена обязана господину профессору Готшеду большинством усовершенствований, впервые введенных на ней".

Я этот "никто", я прямо отрицаю это. Следовало бы желать, чтобы господин Готшед никогда не касался театра. Его воображаемые усовершенствования относятся к ненужным мелочам или являются настоящими ухудшениями.

Популярные книги в жанре Классическая проза

Было еще темно, и женщина, лежавшая рядом, не видела его лица, поэтому вынести все это было легче. Она уже больше часа говорила, не замолкая, и ему не стоило никакого труда время от времени вставлять «да», или «да, конечно», или «ты совершенно права». Женщина, лежавшая рядом с ним, была его жена, но когда он думал о ней, он мысленно всегда называл ее «женщина». Она была даже красивая, и многие мужчины заглядывались на нее. Будь он ревнивцем, он мог бы ее ревновать, но он не ревновал. Он радовался темноте, которая скрывала от него ее лицо и позволяла ему ничего не изображать на своем. До чего утомительно день-деньской, до темноты, ходить с чужим выражением лица, быть на людях словно в маске!

У моего друга своеобразная профессия: не стесняясь, он решил именовать себя писателем на том лишь основании, что ему удалось приобрести некоторые навыки в расстановке знаков препинания и усвоить, хотя и не очень твердо, несколько синтаксических правил, и теперь он целыми днями стучит на машинке, заполняя страницу за страницей литературными упражнениями, а когда страниц набирается достаточно пухлая пачка, он важно называет ее рукописью.

Этой чахлой травой, произрастающей на ниве культуры, он питался много лет, пока не отыскался наконец издатель, напечатавший его книгу. После этого лексикон моего друга пополнился новыми словами: гранка, лицензия, корректура, гонорар и некоторые другие; он произносил их с опасным воодушевлением, они целиком заполнили его мысли, и так находившиеся к тому времени в некотором смятении, поскольку жена его ждала первого ребенка. Однако вскоре после выхода книги я застал его в глубоко подавленном состоянии, и то, что он рассказал мне, было действительно печально: за полгода издательство разослало на рецензию бесплатно 350 экземпляров, получило несколько одобрительных отзывов, 13 экземпляров было продано, после чего в активе моего друга оказалось 5 марок 46 пфеннигов. При таких темпах продажи книги он смело мог рассчитывать на то, что взятый в издательстве аванс в размере 800 марок будет погашен в течение ближайших 150 лет.

Мне исполнилось тринадцать лет, когда меня провозгласили королем Капоты. Я как раз сидел в своей комнате и в отметке «неудовлетворительно» под сочинением стирал буквы «н» и «е». Мой отец Свин Ин I Капотский уехал на месяц охотиться в горы, и я должен был послать ему свое сочинение с королевским гонцом. Я надеялся на плохое освещение охотничьего домика и усердно тер, когда внезапно услышал перед дворцом выкрики: «Да здравствует Свин Ин Второй».

Представляется излишним превозносить само собой разумеющиеся формы вежливости, как-то:

придержать дверь ребенку, входящему в дом;

не отталкивать ребенка, когда он что-то покупает, а, наоборот, пропускать вперед;

дать возможность школьнику, усталому и измученному стрессами, спокойно сидеть в трамвае, автобусе, электричке на пути домой, не задевая его ни словесно, ни даже назидательным, воспитующим взглядом, — он заслужил свой отдых;

На родине моего дедушки почти все зарабатывали себе на жизнь обработкой льна. Уже пять поколений моих земляков, задыхаясь от пыли, трепали лен и давали этой пыли медленно убивать себя. Это были терпеливые и веселые люди: они ели козий сыр и картошку, а иногда лакомились кроликом. По вечерам они сидели у себя дома — пряли, вязали, пели, пили мятный чай и были счастливы; днем в мастерской они допотопными орудиями превращали льняные стебли в волокно, не имея возможности защитить себя от пыли и от жара сушильных печей. В домах у них стояла одна-единственная кровать, напоминающая шкаф. На ней спали родители, а дети укладывались на скамьях, выстроившихся вдоль стен. С утра комнату наполнял запах супа. По воскресеньям на столе появлялась птичья гузка, а по большим праздникам, когда мать, улыбаясь, наливала в черный желудевый кофе молоко и он становился все светлее и светлее, на лицах детей появлялся румянец радости.

Вот уже несколько недель, как я избегаю всяких контактов с людьми, которые могли бы поинтересоваться, чем я занимаюсь; если бы мне пришлось дать своей профессии ее точное определение, я должен был бы произнести слово, которое напомнило бы моим собеседникам об одном очень неприятном для них явлении нашего века. Потому-то я и предпочел для признания столь абстрактный способ, как перо и бумага.

Впрочем, еще не так давно я не побоялся бы признаться в этом вслух; наоборот, я прямо-таки навязывался со своими признаниями, называл себя то изобретателем, то внештатным ученым, порою даже студентом, а временами, опьяненный пафосом своей деятельности, и непризнанным гением. Я грелся в лучах своей славы, которую, по всей видимости, испускал мой заношенный воротничок, и гордо и независимо брал маргарин, эрзац-кофе и низкосортный табак в кредит, что неохотно предоставляли мне недоверчивые торговцы, тоскливо следившие за исчезновением своего товара в карманах моего пальто. Я купался в ярком свете собственной неухоженности и с утра до вечера вкушал сладкий мед богемной жизни: нет большего счастья, чем чувствовать себя изгоем.

Только в середине дня он подумал, что может сдать рождественские подарки для Анны в камеру хранения на вокзале. Он обрадовался мысли, которая позволяла ему не сразу идти домой. С тех пор как Анна перестала с ним разговаривать, он боялся возвращения домой: едва он переступал порог, ее молчание наваливалось на него, как гробовая плита. Раньше он радовался возвращению, так было все два года после свадьбы; он любил ужинать вместе с Анной, разговаривать с ней, потом ложиться спать; но больше всего он любил то время, когда они уже легли, но еще не заснули. Анна засыпала раньше, чем он, потому что она теперь всегда уставала, а он лежал в темноте рядом с ней и прислушивался к ее дыханию; время от времени автомобильные фары бросали лучи света на потолок, свет скользил вниз, когда машины начинали спускаться по улице, полосы яркого желтого света на мгновение очерчивали на стене профиль его спящей жены, потом комната снова погружалась в темноту и оставались только нежные завитки на потолке; узор занавесей, отброшенный светом уличного фонаря.

Вечером накануне свадьбы Эрики я все-таки поехал в отель, чтобы еще раз поговорить с Вальтером; я знал его уже давно, и Эрику, его невесту, тоже; как-никак я четыре года прожил вместе с Эрикой в Майнце, когда работал на стройке и одновременно учился в вечерней гимназии; Вальтер тогда тоже работал на стройке и учился в вечерней гимназии. То было малоприятное время, и я вспоминаю его без всякой ностальгии: тихое высокомерие наших учителей, пекшихся больше о нашем произношении, нежели о наших знаниях, ранило больнее самой громкой брани. Очевидно, большинство из них невыносимо страдало при мысли, что мы, с нашим столь явным диалектом, сможем занять какое-то положение в науке; они заставляли нас говорить на языке, который мы называли «вечерним» или «выпускным».

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Он – человек, странствующий по странному миру... или мирам? Он – чужой в чужой стране... ада и существует ли она, эта страна, где вещи – не то, чем кажутся? Есть ли она вообще, эта изменчивая реальность, в которой невозможно отличить кошмар от яви, галлюцинацию от бытия, людей – от монстров? И есть ли разница между монстрами и теми, кто с ними сражается? Говорят – сон разума рождает чудовищ. Но как же тогда разуму пробудиться?

Людей мы увидали возле торгового центра, когда я осматривался, нет ли поблизости доходяг. Мы с Глорией собирались их обчистить, конечно, если их попадется не шибко много. Торговый центр лежал милях в пяти от города, куда мы держали путь, так что никто бы не узнал. Но, когда мы подошли поближе, Глория засекла фургоны с людьми и сказала, что это скэйперы.

Раньше я этого словечка не слышал и сам не догадался, что оно означает. Но она объяснила.

— Гляньте, — говорит мать Того, Кто Гуляет По Спутникам Юпитера, — как шустро топает.

Она хихикает, будто удачно пошутила, торопливо огибает журналиста и приближается к верстаку. На верстаке в полнейшем беспорядке — инструменты и всевозможный электронный утиль. Она перекидывает длинный и запутанный провод через капельницу сына и вставляет конец в гнездо виртуального шлема. При этом Тот, Кто Гуляет вздрагивает, но не сбивается с мерного шага по беговому тренажеру. Мать тянет шнур к современному четырехдорожечному магнитофону, стоящему прямо на пыльном полу гаража, поднимает и включает микрофон.

Кристиан Леурье

Фургон

При свете керосиновой лампы Очаровательный Малыш подсчитывал дневную выручку. Как обычно, скудную. Публика больше не интересовалась двухголовыми чудовищами.

- А как хорошо было там! - вздохнула голова чтобы мечтать.

- Ну, если и дальше так пойдет, вернуться вряд ли удастся, - ответила голова чтобы думать.

Очаровательный Малыш встал. Обе его головы почти касались потолка фургона.

- Пора бы тебе, наконец, подкрасить фургон, потолок совсем облупился, заметила голова чтобы мечтать.