Bambini di Praga 1947

Bambini di Praga 1947
Автор:
Перевод: Инна Безрукова
Жанр: Современная проза
Год: 2010
ISBN: 5-904660-01-7

Всемирно признанный классик чешской литературы XX века Богумил Грабал стал печататься лишь в 1960-е годы, хотя еще в 59-м был запрещен к изданию сборник его рассказов «Жаворонок на нитке» о принудительном перевоспитании несознательных членов общества на стройке социализма. Российскому читателю этот этап в творчестве писателя был до сих пор известен мало; между тем в нем берет начало многое из того, что получило развитие в таких зрелых произведениях Грабала, как романы «Я обслуживал английского короля» и «Слишком шумное одиночество».

Предлагаемая книга включает повесть и рассказы из трех ранних сборников Грабала. Это «Жемчужина на дне» (1963) и «Пабители» (1964) с неологизмом в заглавии, которым здесь автор впервые обозначил частый затем в его сочинениях тип «досужих философов», выдумщиков и чудаков, а также «Объявление о продаже дома, в котором я уже не хочу жить» (1965).

Отрывок из произведения:

Било полдень.

Пан Гирман, великан-мясник с крохотной золотой серьгой в левом ухе, открыв витрину, сквозь аспарагусы и поверх ряда свиных голов глядел в свою лавку.

— Господа, — заявила там его жена, — для мясников и коптильщиков чистота — залог здоровья!

И она принялась полировать тряпочкой кафель, и груди ее прыгали так, что четверо страховщиков, агентов «Опоры в старости», не в силах были отвести глаз от выреза ее платья.

— Вы не представляете, — добавила мясничиха, — с какой жадностью эти самые аспарагусы всасывают жирный воздух.

Другие книги автора Богумил Грабал

Творчество Богумила Грабала (1914-1997) в последнее время привлекает к себе все большее внимание читательской аудитории во всем мире. Его произведения переведены на многие языки, они издаются и переиздаются большими тиражами. Россия, к сожалению, пока не входит в число стран, где имя этого выдающегося чешского прозаика хорошо известно. Немногочисленные переводы из обширного литературного наследия писателя стали появляться в отечественных журналах только в начале 1990-х годов, то есть более чем через двадцать лет после того, как с ними познакомились в Европе и Америке. Такая задержка связана с тем, что в странах бывшего восточного блока произведения Грабала долго находились в "черном списке". Не соответствовавшие духу "социалистического реализма", они не могли широко издаваться ни в самой Чехословакии, ни в СССР.

Роман «Я обслуживал английского короля» рассказывает о коротышке-официанте, который с любопытством познает мир. Он ищет прекрасное в публичном доме, в работе официанта, который обслуживает английского короля или эфиопского императора, в эротике, в богатстве… Весь роман пропитан иронией; герой Грабала, будто гетевский Фауст, находит покой и свободу, но не счастье и снова готов пуститься во все тяжкие на поиски прекрасного.

Опубликовано в журнале "Иностранная литература" № 12, 1989

Из рубрики "Авторы этого номера"

...Рассказ «Беатриче» взят из еженедельника «Кмен»(1989, № 12).

Богумил Грабал

ОТПУСК

Перевод с чешского Сергея Скорвида

Вместе с друзьями я съездил в отпуск, и по неизвестной причине нам особенно полюбился подъем по канатной дороге на Грунь. Было прохладное летнее утро, гигантская канатная петля с прикрепленными к ней креслами возносила вверх человеческие фигуры, пестрые свитера и разноцветные куртки над голыми коленками, и так как с Груни никто не спускался, застывшие фигуры с отвернувшимися от меня лицами поднимались только наверх, а оттуда возвращались лишь пустые кресла, на их спинках я различал номера и видел, что номера эти убывали, уменьшались, подъемные колесики, отвечающие за то, чтобы эти кресла не сорвались с опоры, мелодично поскрипывали, и я заметил, что число колесиков на всякой такой опоре было подчинено определенному ритму: четыре, четыре и, на каждой третьей, шесть... Итак, поднялись туда и мы, чтобы только побывать наверху, там мы пообедали и прогулялись, взбираясь на подножия скал и любуясь видом на горы, окружающие Вратную долину, а потом в креслах опять поехали вниз. И по мере того как мы спускались, горы перед нами вырастали все выше и выше, а навстречу нам поднимались другие кресла, в каждом третьем или в нескольких кряду торжественно восседали люди, и когда мы миновали друг друга, чуть ли не всякий глядел в глаза тому, мимо которого он проезжал, и теперь номера кресел, повернувших наверху канатной дороги назад и спускавшихся вниз, возрастали, увеличивались. Но при этой первой встрече с канатной дорогой я обращал внимание лишь на мелькание лиц очаровательных девушек, юношей, детей, стариков... хотя все мы, минуя один другого, опускали глаза и только в последний момент вновь их поднимали и в этот миг смотрели друг на друга, это был беглый, но такой глубокий взгляд человеческих глаз, что эта поездка с таким множеством встреч оказывалась столь утомительной, что, наверное, каждый ее участник в креслах, движущихся вверх и вниз, переходя от глаз к глазам, страшно уставал от этой игры и старался спрятать свой взор от встречных, но поток этих глаз напирал так сильно, что воздушная прогулка превращалась в исполненную надежд езду в область мечты, в своего рода кокетство высшего порядка, в этакий воскресный променад, который игрой глаз ослабляет плоть, но возбуждает дух. Поэтому внизу, когда каждый из путешествующих в таком кресле отстегивал ремень, словно на цепочной карусели, и вставал ногами на твердую землю, служитель подхватывал его кресло и не раз вынужден был помогать людям, настолько изнуренным взглядами встречных, что у них подкашивались ноги... И еще теплое кресло, вознесенное наверх механизмом подъемника, с грохотом разворачивалось, чтобы арифметическая последовательность номеров, которые на пути вниз возрастали, там, внизу, поменялась на противоположную, а затем кресло с очередным путешественником вновь устремлялось вверх.

Богумил Грабал

РАЗДЕЛЕННАЯ КВАРТИРА

Перевод с чешского Сергея Скорвида

У нас дома жили две кошки. У матушки был ее любимец Целестин, или Целда, а у отца -- кошечка Милитка. Целда мог позволить себе едва ли не все на свете. Если он спал на столе в кухне, а пора было обедать, то матушка накрывала в гостиной. Если он спал на столе в гостиной, а Милитка -- на кухонном столе, то мы сидели на стульях, держа тарелки с едой на коленях. По утрам кот и кошка возвращались после своих ночных странствий совершенно мокрые от росы или перепачканные грязью и немедленно запрыгивали на кровать. Матушка им это не запрещала, однако же если кто-нибудь из наших гостей клал на кровать шляпу, матушка брала ее и вешала на вешалку. Когда по вечерам матушка отправлялась в театр на репетицию, Целестин провожал ее до моста и прятался в кустах возле газетного киоска, а, завидев возвращавшуюся матушку, выскакивал ей навстречу, и они вместе шли домой, в пивоварню. У отца же была Милитка, сопровождавшая его даже в кабинет и даже к мотоциклу "Орион", который отец сам ремонтировал. Если папаше не удавалось никого уговорить поремонтировать вместе с ним, то Милитка усаживалась на верстак, и папаша, разбирая мотор, называл и показывал Милитке разные детали, а кошка жмурилась и покачивала головой, будто запечатлевая в мозгу образ папы, в которого она была влюблена. Целда тоже любил отца, но только за то, что отец любил матушку, в которую Целда втрескался по уши. И чтобы втереться в отцовское доверие, а также доказать, что в доме его, Целду, держат не зря, кот каждое утро ровненько выкладывал на подоконнике пойманных за ночь мышей, а то и крыс, которых и обнаруживал отец, подходивший к окну, чтобы посмотреть, какая погода. И отцу приходилось кочергой стаскивать их на совок и зимой кидать в раскаленную печь. А летом он носил их в угольном ведерке в хлев, где, приподняв вилами навоз, хоронил. Целда весил четыре с половиной кило (сначала я взвесился сам, а потом взял Целду на руки и так взвесил его). Когда Целестин влюблялся, он иногда не приходил домой по две недели. Матушка то и дело вставала, открывала окно и дверь и кричала в ночь:

Богумил Грабал

УЛИЧНОЕ ОСВЕЩЕНИЕ

Перевод с чешского Сергея Скорвида

Нашему городку больше всего к лицу пора сумерек. Та пора, когда загораются витрины всех лавок и магазинов, а потом начинают спускаться металлические шторы, когда люди, работающие в магазинах, прямо-таки хорошеют от того, что им предстоит свободный вечер и часть ночи. Все продавцы и продавщицы, хотя и продолжают торговать, устремляют уже взор на часы и улыбаются циферблату, который как будто говорит им: еще немного - и рабочий день закончится, еще совсем чуть-чуть. И вот продавец крюком стаскивает вниз штору, придерживает ее подошвой у тротуара и прижимает коленом к стене, чтобы легче было повесить замок. С темного осеннего неба доносится бой часов на церкви, и люди валят толпой из лавок и магазинов, и все они в сумерках кажутся прекрасными. Я люблю наш городок, когда зажигаются газовые фонари, люблю ходить по улицам по пятам за паном Рамбоусеком, который совершенно равнодушно поднимает к верхушке каждого столба бамбуковый шест, тянет за крючок - и вот так, пока на город опускается ночь, пан Рамбоусек зажигает фонари, медленно, неспешно; газовый рожок сперва мешкает, но в конце концов соглашается, вспыхивает желто-зеленое пламя, и пан Рамбоусек идет по городку, перед ним тьма, а за ним - свет. Вначале он направляется на площадь, к колонне в честь Девы Марии, и зажигает там четыре газовых фонаря на четырех столбах, а потом шагает по улицам и переулкам, тихий и низенький, и воздевает обе руки, точно срывая фрукты с верхушки дерева. Потом он мелкими шажками семенит дальше, в густеющую тьму. А я хожу за ним, и пан Рамбоусек делает всякий раз одно и то же, я же всякий раз смотрю на то, как он освещает вечер, будто впервые.

Богумил Грабал

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО ДЯДЮШКИ

Перевод с чешского Сергея Скорвида

За несколько месяцев, прошедших с тех пор, как дядюшка Пепин взбунтовался, перестал ходить к нам обедать и ужинать и даже не здоровался с нами, он так похудел, что его морская фуражка стала ему велика. При порывах ветра она переворачивалась козырьком назад, одежда на дядюшке болталась, и по воскресеньям, когда он надевал каучуковый воротничок с бабочкой на резинке, было видно, что этот воротничок ему так же велик, как и пиджак, и бабочка печально висела на рубашке возле первой пуговицы. А когда на углу солодильни свистел ветер, дядюшкины брюки полоскались, подобно знамени, потому что его ноги были худы, как палки. В пивной никому и в голову не могло прийти, что дядюшка Пепин голоден, поэтому его угощали только чашкой кофе да рюмкой вермута или настойки. Вот почему, прежде чем отправиться в свою каждодневную экспедицию за красивыми девушками, дядюшка Пепин прокрадывался вдоль стены солодильни на птичий двор, заглядывал в курятники, делая вид, что интересуется курами, и, когда рядом никого не было, таскал у хохлаток вареную картошку, а если ее не оказывалось, то удовлетворялся картофельными очистками, посыпая их грубо измельченным зерном. И вот нынче утром прибежали бочары - мол, дядюшку Пепина нигде не могли отыскать, а теперь его нашли под койкой, и он, похоже, умирает, если уже не умер. И отец взял из шкафчика, украшенного красным крестом, пузырек с нашатырным спиртом и, бледный, направился в солодильню, сопровождаемый бочарами, которые с серьезными лицами и тоже бледные шагали рядом с отцом - как живой укор и свидетельство того, насколько далеко зашла неприязнь между паном управляющим и дядюшкой Пепином, рабочим-весовщиком и солодильщиком. А в коридоре солодильни к ним присоединились еще и солодильщики, так что в подсобке столпились все, кто смог оставить работу. Был там и пан заместитель, который хотел посмотреть на отца в неловкой ситуации. Когда папаша встал на колени и заглянул под койку, где лежал дядюшка, солодильщики взяли эту койку за железные спинки и вынесли ее на середину комнаты. Потом они окружили коленопреклоненного отца, склонившегося над лежащим Пепином. Голова дядюшки покоилась на старых резиновых сапогах, из которых выбегали мыши. Щеки дядюшки Пепина были накрашены красным эмалевым лаком, а под глазами синели такие же эмалевые круги. И вот он лежал, как манекен, как жалкая кукла, тряпичный клоун, с каким играют ребятишки. А вокруг дядюшки громоздились всякие лохмотья и грязные рубашки, и вдобавок там валялись два старых мышиных гнезда из клочьев бумаги; костюм же на дядюшке Пепине был мокрый, без пуговиц, а брюки подпоясаны веревкой, из башмаков текла вода, рубашка была без воротничка и к тому же такая грязная, что невозможно было понять, какого она цвета. И рабочие серьезно и злобно взирали на этот контраст: отец был облачен в красивый серый костюм с галстуком в форме капустного листа, и его белый каучуковый воротничок имел загнутые кончики, перед ним же лежал его брат, которого будто бы только что выловили из реки, где он проплавал целый месяц, и его обглодали раки и рыбы. Рабочие смаковали этот контраст, а пан заместитель улыбался, потому что впервые за долгое время видел управляющего в неловком положении. Папаша откупорил флакон с нашатырем и поднес его к дядюшкиному носу. Однако дядюшка дышал ртом. Тогда отец зажал ему рот ладонью. И, вдохнув несколько раз пары нашатыря, Пепин застонал и сел, чихая и перхая. Из глаз у него лились слезы, и на разрисованное эмалевым лаком лицо дядюшки страшно было смотреть. Отец встал и снял с койки подушку, будто пропитанную дегтем, так она была засалена дядюшкиной головой. Из рубашки под подушкой выскочила мышь, а когда отец поднял рубашку, он обнаружил нитки с иголками, несколько носков и портянок и зеленую расческу.

Богумил Грабал

БОЖЬИ ДЕТИ

Перевод с чешского Сергея Скорвида

Даже дядюшка Пепин, приехавший в Нимбурк из самой Моравии, превратился в конце концов в одну из тех безумных марионеток, что жили в городке, где остановилось их время, в одного из тех юродивых и сумасшедших, которые жили, не ища смысла в своем помешательстве, и веселили прочих, иногда даже ценою собственной смерти. Дядюшка Пепин уже с самого детства любил бояться. Чтобы дойти до городка, он должен был миновать длинный кусок стены пивоварни, за которой позвякивали цепями привязанные кони и волы, потом ему приходилось идти вдоль сада пивоварни до самой Лабы, а потом еще по дороге между речной отмелью и полем, чтобы фонарь у первого домика осветил ему путь, полный приключений. Оланек Коларж и его приятели знали, как трусит дядюшка Пепин, и ложились в лебеду возле этой дороги, да и солодильщики не ленились, и вот, когда дядюшка Пепин приближался, весь взмокший и радостный оттого, что это позвякивание цепей уже позади, темным вечером там, на углу пивоварни, где о стену со свистом и воем бился ветер, дующий от реки прямо через эту стену, солодильщики внезапно подымали на палке развевающуюся простыню, так что Пепин убегал к реке, а потом, когда он уже видел первый огонек, Оланек Коларж и его приятели, лежавшие в высокой лебеде, начинали вертеться и шуршать, и подходивший к ним дядюшка слышал к своему ужасу человеческие голоса: "Вот он... Он уже близко... У вас с собой ваши острые ножи? Тише, тише... Убьем его!" И дядюшка Пепин несся, вывалив язык, как он рассказывал, и останавливался только возле первого огонька -- с тем, чтобы время от времени, когда он возвращался из пивных, Оланек и его приятели опять лежали в придорожной лебеде, и бормотали, и переговаривались вполголоса: "Вот он... Убьем его!" И дядюшка Пепин бежал к Лабе, а потом поднимался по дороге к стене пивоварни, где над ним вновь и вновь склонялась развевающаяся простыня и где он слышал нечеловеческий скулеж, после чего дядюшка мчался, высунув язык, мимо длинных конюшен пивоварни, продолжая бояться, что и за их стенами его подкарауливают черти, гремя цепями... Так он весь в поту добегал до пивоварни, и спасением для него была скамейка у конторы, где мы до глубокой ночи сидели с паном Ванятко и его верной собакой Майкой, и тут дядюшка Пепин валился без сил на землю, утирая пот и с трудом переводя дух, а потом принимался объяснять, что он мог лишиться жизни... Однако, придя в себя, он должен был преодолеть последние сто пятьдесят метров до пивоварни, а потом вбежать в солодильню и по винтовой лестнице наверх, в служебку... Там же, на углу пивоварни, всегда дул такой пронзительный ветер, что всякий, кто шел туда, должен был склониться перед этим сквозняком и едва ли не улечься на него, и больше всего дядюшка Пепин боялся именно этого сквозняка, который, черт побери, ни с того ни с сего ослабевал, и дядюшка спотыкался и падал на колени, а потом вбегал во тьму и поспешно отпирал двери солодовни, но ветер захлопывал их за ним с такой силой, что дядюшке Пепину казалось, будто кто-то схватил его за шею, втолкнул в солодовню и с яростью закрыл за ним двери. А потом, уже во мраке солодовни, там, наверху, бывал такой ветер, что от его могучих порывов разбитое окно ходило туда-сюда, распахивалось от сквозняка и вновь затворялось с громким ударом, так что дядюшка Пепин взлетал по лестнице на второй этаж, где жили солодильщики, но они иногда, заслышав, как Пепин влетает в солодовню, гасили свет и принимались вопить и свистеть, а то и выбегали к дядюшке в темный коридор, завернутые в простыни, дядюшка Пепин несся на третий этаж, где захлопывал за собой и быстро запирал дверь, и так он стоял там во тьме, придерживая на всякий случай дверную ручку... Нам, детям, дядюшка Пепин больше всего любил рассказывать о немом солодильщике в Конице -- как он взял у мясника лошадиную голову, как засунул ее в пивоварне за потолочную балку и как отец того солодильщика, наработавшись с парнями в солодовне, усталый и измаявшийся, поднимался по лестнице да и уселся на ступеньку, а тут кап-кап, кап-кап, в темноте на него что-то закапало, и отец перепугался, побежал в служебку, глянул на себя в зеркало и увидел, что он весь в крови, и тогда он подумал, что на него капал водой злобный карлик -- пугало всех пивоваров... а потом солодильщики пошли, прицепив к шесту фонарь, и увидели за балками ощеренную лошадиную голову, из которой капала кровь. И дядюшка Пепин, рассказывая нам об этом, все еще боялся, и мы боялись тоже, потому что никто не сумел разубедить его отца в том, что за лошадиной головой сидел карлик...

Популярные книги в жанре Современная проза

У Антона Разыграева было нетипичное лето: он закончил школу, поступил в институт, его бросила девушка, а родители отправили в дом отдыха.

Впервые он самостоятельно ехал до Москвы, и это наполняло его сердце трепетом открытий. Столица ошеломила, обрадовала и утомила его. Стояла жара, потоки машин и людей двигались, как лава, дорожная сумка казалась камнем на шее, рубашка липла к спине, а душа рвалась, искрила, как и должно быть от столкновения дикой, голодной молодости с большим оазисом жизни.

Они встретились на перекрёстке Терезова и Воскресенской. Встреча была неожиданной для обоих.

— Давно не виделись, — сказал Валентин, засовывая руки в карманы.

— Давненько, — согласился Алексей, засовывая руки в карманы.

Их лица не выражали никаких чувств — сложно было понять, рады они встрече или нет.

Они встретились совершенно случайно. Один шёл по Воскресенской в направлении Петропавловской. Другой поднимался по Терезова на Соборную. Было двенадцать часов дня — время ланча.

Это был конец. Он стоял на вершине восьмидесятиметрового утёса, на самом краю небольшой смотровой площадки, к которой от подножия вела крутая извилистая лестница, вырубленная прямо в скалистом склоне. Под утёсом бушевало и пенилось неспокойное штормовое море. Он напряжённо вглядывался в горизонт в надежде увидеть хоть слабый отблеск призрачного мерцания.

Холодный порывистый ветер безжалостно трепал его драное грязное рубище, обжигая морозной свежестью всё тело. Длинные, доходившие до самых плеч волосы постоянно сбивались и мешали смотреть. Не отводя глаз от линии горизонта, он каждый раз убирал волосы с лица и, точно гребнем, заскорузлыми огрубевшими пальцами откидывал их назад.

Прежде чем прочитать эту книгу, вам следует знать пять вещей:

1. Меня зовут Ворриор Пандемос, и недавно я стала Богиней Хаоса.

2. К сожалению, я пока не знаю, как бросить эту работу.

3. В нашей безумной миссии по изгнанию греческих богов с Олимпа мы не только потерпели неудачу, нам буквально надавали по щам.

4. Поскольку судьба – та еще сволочь, меня похитил бог. Его зовут Вирус (сын заклятого врага; саркастический идиот; проблемы с головой).

5. Этот умник хочет занять место главного бога и предлагает мне сделку: он вернет для меня кого-то в мир живых, если я выйду за него замуж.

А я?

Я не знаю, что, черт возьми, мне делать.

Когда на туманном побережье Россес-Пойнт находят труп неизвестного мужчины, Сьюзан, ведущая ночных радио эфиров, решает выяснить всю правду о погибшем. Он ей – никто, но память о пропавшем в море отце (океан смыл его с лица земли) не дает покоя. И, может быть, отыскав ответы сейчас, Сьюзан наконец отпустит призраков прошлого, чтобы жить в настоящем и впустить в сердце счастье.

Некоторые события в нашей жизни вызывают стресс, поэтому, чтобы не пасть духом и не заболеть, нам нужно научиться отделять себя от жизненных обстоятельств. К счастью, этим умением под силу овладеть любому, а в награду можно получить ясность ума и перспективу. Все это уменьшит стресс и поможет вам достичь своих целей.

Книга предназначена для руководителей, менеджеров и всех, кто хочет научиться контролировать стресс.

На русском языке публикуется впервые.

Постановка целей и движение к ним невозможны без понимания своего эмоционального состояния. Эта книга о том, как развиваться, обретать новые знания, лучше владеть собой и выстраивать отношения с окружающими. Вы сможете преодолеть разрыв между ожиданиями и реальностью и приблизиться к лучшей версии себя. На русском языке публикуется впервые.

«Эмоциональный интеллект в работе» – это своего рода продолжение бестселлера «Эмоциональный интеллект»: развивая тему EQ – почему для того, чтобы преуспевать, так важно обладать набором компетенций, определяющих умение управлять своими чувствами, – Гоулман погружает читателя в рабочие будни. В книге множество потрясающих историй триумфов и поражений и убедительных доказательств того, как наличие или отсутствие эмоционального интеллекта определяет уровень успешности.

Что же делать, если EQ недостаточно для карьерного роста? Гоулман уверен: учиться! Он приводит практические рекомендации по развитию эмоционального интеллекта, и эти главы не должен пропустить ни менеджер, ни руководитель компании.

«Эмоциональный интеллект в работе» может стать самой важной из всех деловых книг, которые вы читали.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Ричард ЛОВЕТТ. СОКРОВИЩЕ НЕПТУНА

Едва успев унести ноги с Япета, наша знакомая Бритни отправляется на Наяду, искать приключения на свою… Хотя ни того, ни другого у нее нет.

Том ЛИГОН. ВОЗМЕЗДИЕ

Остановив агрессора в короткой повести «Эльдорадо», человечество, естественно, не успокоилось. И жаждет мести.

Андрей БУТОРИН. ОБЩАЯ КРОВЬ

Слово убивает? Уточним: слишком буквально понятое слово.

Кристофер БЕННЕТ. В ГУЩЕ СОБЫТИЙ

Не о славе и не о богатстве грезит ученый-землянин, отправляясь разгадывать тайну Оси. Он ни много ни мало мечтает восстановить пошатнувшуюся репутацию человечества.

Алексей КАЛУГИН. ИСТОРИЯ МЁРТВОЙ ГОЛОВЫ

Не спрашивайте, кому принадлежит мертвая голова, найденная в пустыне…

ЙОСС. ОРУЖИЕ

В поисках иных цивилизаций человечество находило в космосе одни руины. В чем причина? Понимание этого дается герою слишком поздно. И слишком дорогой ценой.

Александр РОЙФЕ. В ДРЕМУЧИХ СЕВЕРНЫХ ЛЕСАХ

«Первый российский 3D-фильм» — настолько он 3D?..

Валерий ОКУЛОВ, Аркадий ШУШПАНОВ. ЖЮЛЬ ВЕРН НОВОГО ВРЕМЕНИ

Для Восточной Европы этот режиссер стал почти легендой. О его творчестве — непременном диалоге литературы и кинематографа — ведут беседу два специалиста: киновед и литературный критик.

ВИДЕОРЕЦЕНЗИИ

Начало осени выдалось крайне бедным на серьезные премьеры. Но хотя бы одну картину следует посмотреть.

Мария ГАЛИНА. НОМОС И КОСМОС

Некоторые критики сходятся во мнении: этому автору в предыдущей трилогии удалось заново «изобрести» космическую оперу (правда, жанр стал сам на себя не похож)… И вот теперь новый эксперимент на космооперной сцене.

РЕЦЕНЗИИ

Чем хорошо глубокое бурение? Что делают девочки среди мертвецов? Какова природа времени? Что необходимо знать, отправляясь из Санкт-Петербурга в Китай? И наконец, кого критики прочат на место Брэдбери?

КУРСОР

Впервые российский автор стал лауреатом Всемирной премии фэнтези!

Сергей ШИКАРЕВ. ЖДЁМ ПЕРЕМЕН!

Критик огорчен сменой читательских приоритетов, но уверен: сражение за «чистоту жанра» пока не проиграно.

Вл. ГАКОВ. ПРИМАДОННА ОПЕРЫ. КОСМИЧЕСКОЙ

Она была женой создателя «Звездных королей» и одним из творцов «Звездных войн». Ей удалось не стать тенью знаменитого мужа и как писателю выдержать испытание временем.

ПЕРСОНАЛИИ

В принципе, персональное дело писателя-фантаста мало чем отличается от персонального дела любого другого гражданина Земли. За единственным исключением: сведения о первых имеют шанс быть опубликованными в журнале «Если».

Драка вспыхнула, когда они вышли из клуба: Марри взял на себя одного парня, Малышу и Большому Эду тоже досталось по одному. Их противники, наверное, были студентами — рубашки-поло, джинсы, бейсболки. В клубе, когда трое друзей сидели за высоким круглым столиком, Большой Эд сказал: да ладно, плюньте вы на этих сосунков, но тот из них, что был покрупнее, блондин, смазливый, как девчонка, чем-то задел Малыша, и Малыш тут же огрызнулся в ответ. Потом они выпили еще и обменялись новыми оскорблениями, а потом подошло время закрытия, и диджей у микрофона предложил всем заказать по последней. Друзья выбрались на темную мокрую улицу и пошли на посыпанную гравием стоянку, а когда Марри обернулся, те трое стояли на тротуаре, глядя им вслед.

Многие тысячелетия назад возникла весьма интересная и своеобразная наука – нумерология. Трудно сказать, когда точно она родилась, поскольку даже в глубокой древности люди выявили магическую связь между алфавитом и числами и стали применять ее на практике, высчитывая числа имен и строя на этой основе прогнозы и предсказания... Так поступали, к примеру, арабы и евреи. Но особое развитие нумерология как наука получила у древних греков – под руководством знаменитого мистика и математика Пифагора она приобрела вполне законченный вид и четкую форму. В настоящее время нумерологи пользуются системой Пифагора, незначительно усовершенствовав и осовременив ее, поскольку простота, провозглашенная великим греком, действительно в этом случае – признак гениальности.

Сон - это иносказание о жизни. Так считает великий мудрец Эзоп. Опираясь на многовековой опыт человечества, он толкует сны через мифы, легенды, пословицы и поговорки, словно в зеркале различая в них судьбу отдельного человека.