Бабушка

Антон Бутанаев

БАБУШКА

Шагает Федотка по проселку с сумкой через плечо. Пылит проселок, по небу тучи расплываются, пахнет чебрецом. Тихо и нет никого вокруг. Федотка не смотрит по сторонам, и вверх не смотрит - не приучен. Федотка под ноги глядит, выполняя волю отца, чтобы не спотыкаться. А кругом безветренный июль, пруды с русалками, полынь да конопля. Кругом поезда на восток и на запад, молодые красивые девушки, которые... хотя нет, об этом чуть позже. Но все равно, даже без молодых и красивых, даже без просто молодых, даже без просто девушек романтики кругом вдовлоь. Вот она, на железнодорожной насыпи, там, где проедет через час поезд "Владивосток-Москва", и другой, "МоскваВладивосток", только в другую сторону. Романтика волновала и будоражила Федотку, и, честно говоря, мешала ему жить, мешала шагать по проселку с сумкой через плечо.

Другие книги автора Антон Бутанаев

Антон Бутанаев

ПЯТНАДЦАТЬ - ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

1. ЗАГУБЛЕННОЕ ЛЕТО

Сергей Петрович лежал на кровати животом вверх и мрачно размышлял о том, что лето напрочь загублено. Сергею Петровичу был 21 год от роду. И, несморя на то, что день его размышления являлся всего лишь 12м сентября, Сергей Петрович уже сейчас начинал беспокоиться о том, с кем ему встречать Новый Год. Дело в том, что друзья Сергея Петровича вдруг куда-то поразъехались, оставив его в совершенном одиночестве. Ход мрачных размышлений был неожиданно прерван мухой, усевшейся Сергею Петровичу на нос, которую тот согнал, мотнув головой.

Антон Бутанаев

МЕНТ И МУЗЫКАНТ

Жили были на одной лестничной площадке два соседа. Два парня - мент и музыкант. Квартиры были у них напротив, интересы - вдоль, а дорога между. Между их квартирами была лестница на крышу, и в теплые лунные вечера друзья ( а они, несомненно, таковыми являлись ) поднимались в свое чистилище и делали музыку, аккомпанируя друг другу гитарой ( мент ) и саксом ( музыкант ). А в свободное от очищения время они пачкались о жизнь. Каждый по своему: мент служил в дозорах против хулиганов и прочих, а музыкант играл в каком-то средней руки кабачке. Больше дел у них не бывало, и часто их можно было наблюдать из окна дома напротив, на фоне заходящего солнца; плотного парня с короткой стрижкой, склонивнегося к гитаре, и высокого тонкого длинноволосого, наоборот, задиравшего голову с саксом к начинающему затемняться небу. Винные бутылки, их постоянные спутницы, будучи использоваными, навечно ложились спать в картонную коробку, стоявшую там же, близко к небу. И долго еще можно было слышать при уже звездном небе их странную музыку - то веселую и задорную, то мягкую, поющюю, а то грустную и тоскливую. Только слов нельзя было дождаться от этой пары - слов они на крыше не произносили.

Антон Бутанаев

ГЕНОКОД ДЛЯ БАРОНА

1. НАЧАЛО

Из всего транспорта, что двигался в направлении Москвы по той трассе, красный междугородний Икарус ничем особенным не выделялся. Был солнечный денек только-только начинавшей просыпаться весны - шестое марта. Шофер знал свое дело: по ровной трассе - сто десять, под уклон - сто двадцать, а в гору - насколько хватало движка. Пассажиров в автобусе было немного. На втором ряду, на креслах справа сидели парень и девушка. Они к этому моменту уже целый час беспрерывно целовались, и, по видимому, устав от этого занятия, теперь просто сидели приобнявшись и смотрели в окна. Молодые люди ехали в столицу заниматься любовью.

Антон Бутанаев

БАЛКОН

Вид с моего балкона шикарный. Урбанистический такой. Машины носятся, пешеходы ходят, да и улица, слава Богу, довольно центральная - женщины здесь красивые перемещаются, глаз не оторвешь. Сижу. Смотрю вниз. Курить неохота.

- Странный вы какой-то, дяденька, - слышу голос сверху.

Определяю, что ребенок говорит, и голову задираю. Да, девочка, цветы поливает и на макушку мне при этом так бессовестно капает.

Антон Бутанаев

МИЛЛИАРД

1.

- Да, старая дружба не ржавеет, - негромко сказал Сидоров, доставая из ящика для почты изрядно заклееное марками письмо. Фамилия отправителя читалась внизу четко. Это была фамилия его старинного, еще с детского сада друга, путешественника и доморощенного философа, длинноволосого и с вечным рюкзачком за спиной, как говорят, немного "с приветом" парня. Петров. Пока Сидоров поднимался в свою квартиру, он еще подизучил конверт и определил, что в момент отправки письма Петров находился в городе Самарканде. "Во куда занесло," - то-ли с завистью, то-ли с противоположным чувством подумал Сидоров. Он лично уже никуда не выезжал из города года этак с два.

Антон Бутанаев

О РАБОТЕ, О СЕМЬЕ, О ВЕСНЕ... О РАЗНОМ ( антиромантика )

Понедельник, как известно, день тяжелый. Особенно, если это не понедельник, а воскресенье, на которое перенесли рабочий день. Сознание того факта, что понедельник будет лишь завтра, а работать нужно уже сегодня, точит и гнетет душу. Особенно тяжело это в мае, если почки набухли, если до импотенции далеко, как до Берлина пешком, и если посмотрел вчера фильм с голыми женщинами, и если работа особенно и безнадежно надоела. И вот сидит он, 100% мужчина, на стуле, на кресле, либо на скамейке. Может быть, стоит. За компьютером ли, за станком, держит ли в руках циркуль или лекало, без разницы, но кровь приливает, сердце стучит, а телефон, изредка звоня, заставляет нервно дергаться в память о некогда любимой женщине, вышедшей теперь замуж за менеджера по продажам чего-то. Кажется, что жизнь летит к чертям собачим ( псу под хвост ) и уверенность от того, что мучительная боль от ее прожития поджидает на смертном одре, крепнет и сильнеет в молодом орагнизме. Хочется туда, на улицу, за пыльное стекло, на волю, на тротуары, в метро, на такси, к женщинам. Хочется женщину. Хочется любить и быть любимым. По настоящему, как пишут в книжках, как бывает только раз в жизни; и на всю жизнь.

Бутанаев Антон

Нерв

Противненькая такая дверь. Запах специфический. Такой запах чуешь сразу и пытаешься стороной обойти. Листок с распорядком работы приколот к двери кнопкой. Красным фломастером аккуратно выведено: "Врач Людмила Викторовна такая-то - стоматолог". Все равно не пошел бы сюда, если бы так не болело - а теперь аж душа замирает от недобрых предчувствий. Какие-то звуки оттуда доносятся - металл кладут с глухим стуком на стекло. Завывание. Павлик поморщился. Она - сверлильная машина. З-з-з-з-з, зз-зз-зз, ззжжзззжжззззжжжзз... Кошмар. Вышел человек, прикрывая отркрытый рот ладонью. Глаза - потухшие. - Пройдите! Павлик на негнущихся ногах прошел. Врачица ему неожиданно понравилась. От души как бы немного отлегло. Такая женщина вряд-ли сделает слишком больно. - Одевай тапочки и садись, - Людмила Викторовна указала Павлику на кресло. Павлик выполнил. Она что-то сделала с креслом, откинув спинку, и теперь Павлик смотрел на Людмилу Викторовну снизу вверх. Врач выглядела очень по врачебному - все в ней было как-то аккуратно, прическа, халат с незастегнутой верхней пуговичкой, кожа под халатом, глаза; уши с простенькими сережками, кажется, серебрянными. Приятное дыхание. Все так и говорило о том, что и сверлить она будет аккуратно. А без сверлежки, Павлик знал, сегодня ему никак не обойтись. - Давай посмотрим, что у тебя... Павлик открыл рот, врач наклонилась и стала осматривать зубы Павлика, ковыряя в них какой-то железкой. - Так не больно? Было больно. Людмила Викторовна записала что-то в карточке. - Будем удалять нерв, - заключила она. - А это долго? - спросил Павлик. - Как получится... - ответила врач, - сегодня рассверлим, поставим мышьяк, днем и вечером зуб немного поболит, нерв погибнет, а завтра придешь и мы его быстренько удалим. Понятно? - Угу, - кивнул Павлик. - Hу тогда приступим. Людмила Викторовна достала из коробочки сверло. Лучше бы Павлик на него вообще не смотрел. По телу пробежали противные мурашки. Вот она вставила его в сверлильную машину, как будто магазин с патронами в автомат, как будто взяв клещами раскаленную звезду из пылающего горна. "О-о-ох..." - мысленно вздохнул Павлик. З-зз! З! - врач немного крутанула машину для проверки. Работает. И тут же, по особенному согнувшись, наклонившись над Павликом, - Зззжжжзззжжжзззззжзжз! - принялась за свое дело. Павлик, чтобы отвлечься от боли, поначалу пытался думать о чем-нибудь отвлеченном, но на ум не лезло ничего, кроме запаха от кожи Людмилы, именно Людмилы, а не Людмилы Викторовны, как ему теперь казалось. Вообще, ему теперь многое в комнате стало казаться по-другому, вечернее небо за окном совсем почернело, и на нем вдруг выступили звезды, хотя было еще совсем светло; ноги, казалось, куда-то пропали, а тело вплотную ощущало на себе теплое тело Людмилы, хотя она касалась Павлика только лишь рукой с вибрирующим сверлом. Павлик зажмурил глаза, но темно не стало, разноцветные всполохи пылали теперь перед закрытыми веками. И вдруг боль, поначалу зудящая и тупая, стала появляться мелкими колющими взрывами. "Й! Й!" - коротко хлестала она в мозг. Сверло дошло до живого. Людмила стала переодически надавливать на сверло. И в один из таких моментов, - Ййй! ЙЙ! Павлик непроизвольно, как бы защищаясь, ударил Людмилу в грудь. Сверло соскочило и прошло по десне; брызнула кровь. Hо это было куда менее больнее, чем по зубу. - Hу что же ты, - Людмила остановила машину, - такой большой, а так боишься... Она полила водой из специальной трубочки на рассвеленный зуб Павлика. - Сплюнь. Придется тебя закрепить. И она привязала его руки к подлокотникам специальными ремнями. Сменила сверло. И не успел Павлик даже передохнуть, как снова зажжужала по живому. Павлик поначалу снова попытался отвлечься от боли. Hо мысли опять очень быстро соскочили, теперь уже в дополнению к запаху от тела Людмилы к мягкости ее груди, к тому ощущению, которое Павлик почувствовал, непроизвольно ее ударив. Боль поначалу была невелика и Павлик посмаковал это ощущение мягкости, которое он, учащийся выпускного класса, узнал впервые. Потом снова началось. "Й! Й! ЙЙ--й-йЙ!" А руки были зажаты. Какое это интересное ощущение, когда сверло вот-вот дойдет до мозга, а сделать ничего нельзя. Павлик почувствовал, что руки его напряжены, что ремни не поддаются, но головой дергать не смел - боялся, что снова сорвется сверло. И тут что-то произошло. Вначале на мозг откуда-то потекло смирение. "Й!" Потом ниже пояса стало теплеть. И вдруг ни с того ни с сего каждое "Й" стало отдаваться чем-то приятным снизу, таким приятным, что даже заглушало визжащюю теперь боль. Павлик замер и даже немного расслабил руки. И даже как будто стал ждать нового "ЙйЙ!". Зазвонил телефон. Людмила оторвалась от Павлика, опять полила ему в рот из специальной трубочки и подошла к телефону. Павлик ощутил в брюках влажность, но посмотреть не мог, так как сидел, задрав голову в потолок. - Алло? Привет. - Пауза. - Еще минут десять. - Пауза. - Прямо здесь не могу! Hет. - Пауза. - Ты же мне обещал не вспоминать этого! Уже пять раз последний раз. - Пауза затянулась подольше. - Hу ладно, ладно. - Пауза. - Хочу. Хочу. Жду. Павлик слышал голос Людмилы, все более расстраивающийся, и видел ее отражение в оконном стекле. Она не замечала этого. Скинула халат, оказавшись в кружевном черном белье и чулках. Сняла лифчик и бросила его на стул. Сняля трусики. Чулки снимать не стала и снова накинула халат. И тут заметила в оконном стекле взгляд Павлика. Павлик почувствовал, что краснеет. А она лишь улыбнулась, положила белье в шкафчик, и подошла к Павлику. - Hу, больной, как самочувствие? - бодро спросила Людмила и скосила глаза вниз, - А-а-а-а, неужели?!... Я слышала, что так бывает. Лицо ее стало вдруг каким-то очень добрым и хитрым. Павлик же не мог ни пошевелить рукой, ни промычать открытым ртом. - Hу, сейчас полегчает. Расслабьтесь, больной... Она вдруг расстегнула брюки Павлика, запустила туда руку. Потом еще более неожиданно взобралась на него и через мгновение Павлик снова почувствовал влажность. Он понял, что сейчас Людмила будет заниматься с ним любовью. - Мх... Мгх... Мга-а-ахх... Х-а-аа-х! - она изгибалсь и издавала звуки. Павлик уже забыл про боль и рассверленный зуб. Вскоре все кончилось. Людмила застегнула брюки Павлику, провела рукой ему по щеке и мягко поцеловала в лоб. - Открывай рот, - голос ее стал прежним. Она поколдовала еще с минуту с зубом Павлика. - Все. Иди на кушетку, посуши пломбу. Придешь завтра. Павлик прошел в угол кабинета и сел на кушетку за ширмой. И тут вдруг в кабинет вихрем ворвался молодой человек в застегнутом на все пуговицы плаще, с густой шевелюрой и трехдневной сексуальной щетиной. Он бесцеремонно развалился в Павликовом кресле. В щелку Павлик видел его со спины, в окне - отражение спереди. Молодой человек распахнул плащ. Под ним ничего не было. Людмила, не расстегивая, а лишь приподняв халат, взобралась на молодого человека сверху. И теперь Павлик имел возможность пронаблюдать за процессом со стороны. У них это было гораздо дольше и погромче. Людмила вначале была очень возбуждена, но потом глаза ее стали остывать. Она высвободила руки, и, колыхаясь на поскрипывающем кресле, стала привязывать руки молодого человека к креслу. Видимо, так с Павликом ей было хорошо. Потом они остановились. Молодой человек откинул голову назад. - А теперь мы посмотрим на твои зубки, - произнесла вдруг Людмила. - А чего смотреть? Здоровые на все сто! - произнес первые слова при Павлике молодой человек. - Hет, посмотрим... Откройте рот, пациент... У-у-у, да у вас кариес, молодой человек... - Правда? - удивился молодой человек. Рука Людмилы потянулась за сверлом. И вдруг в какой-то момент она загнала его в рот мужчине. Раздалось противное жужание. Молодой человек сильно дернулся, но ремни были крепкими. - ААА! А! Мпмеремсмстамнь, мсу-у-ука! Мм-м-м! - раздался его заглушенный сверлом голос. - А ты кончи, кончи, Васек! - Людмила говорила полушепетом, - Hу давай, жеребец, блядун чертов, давай! - Людмила надавила на сверло. - Мубью! Мсу-у-укам! Мм-ЯТЬ! - орал мужчина. Павлик потихоньку выскользнул из кабинета, и, прикрывая ладошкой мокрые брюки, побежал к выходу. Старушки в очереди проводили его озабоченным взглядом. Одна покачала головой, указав рукой на кабинет: - Такой вроде здоровый мужик, и так орать... Мало того, что без очереди пролез. Hи к черту молодежь пошла... Павлик выбежал на улицу и тут же чуть не попал под машину.

Популярные книги в жанре Современная проза

Натик Расул-заде

СЧАСТЛИВАЯ ВСТРЕЧА

- Тебе покрепче? - спросил он. - А почему ты сказала, что даже не верится?

- А как же?.. Жили, жили в одном городе, никуда, вроде бы, не уезжали ни разу за все это время, не виделись, на тебе вдруг...

- Тебе покрепче?

- Нет, нет, наоборот, посветлее. От крепкого чая у меня сердце покалывает...

- Ничего удивительного нет, - сказал он, - город большой, жили и работали в разных концах его, вот и не виделись.

Натиг Расул-заде

ШЕСТЬ ДНЕЙ В ВЕНЕЦИИ

Весть хоть и нельзя было сказать, чтобы неожиданная, ошеломила ее радостно, и целый день, когда узнала и еще два, она жила отстраненная от всего окружающего, беспричинно улыбавшаяся, ловила на себе удивительные взгляды, что, впрочем, мало ее трогало - в августе предстояла на шесть дней поездка в Венецию на международный симпозиум врачей-окулистов, из всего Союза ехали четверо, и одна из этих четверых была Шафига-ханум, из Баку, заслуженный врач республики, профессор, врач с тридцатипятилетним стажем за плечами. Да и то сказать, кому же еще ехать на подобные симпозиумы, как не ей, врачу с огромной практикой, имя которой было известно в научных кругах страны? Вот на ней и остановили свой справедливый выбор в Минздраве, несмотря на то, и Шафига-ханум это прекрасно знала-что многие врачи, менее заслуживавшие этой поездки, из кожи вон лезли, пустили в ход все свои мощные связи, лишь бы поехать на симпозиум, и она, зная как много на свете значат ценные связи и знакомства, склонна была думать, что, несмотря на все ее заслуги, которые, конечно же, приняли во внимание, ей все-таки здорово повезло насчет поездки, и теперь Шафига-ханум вот уже третий день, после того, как ей сообщили, что ее кандидатура одобрена и утверждена в верхах, ходила ошпаренная радостью, со всех сторон разглядывая, ощупывая свое необычное везение, привыкая к мысли, что в августе ей предстоит поездка в сказочную Венецию. Она была страстная путешественница, и будь возможность, объездила бы весь свет, и поездка в каждую новую для нее страну, где она еще не бывала, представлялась ей огромным счастьем. Одно омрачало радость - старшей ее сестре, которой было уже восемьдесят три года, и которая была намного старше ее, Шафиги, с каждым днем становилось все хуже, и по всей видимости, хотя старуха пока и передвигалась, правда с трудом, по квартире, через непродолжительное время она уже окончательно сляжет; и лекарства тут были бессильны-нельзя вылечить того, кому приспела пора умирать. И как человек, немало поживший и повидавший, Шафига-ханум не могла слишком сильно горевать по поводу того, что всем людям, в том числе и ей самой, рано или поздно предстоит. Конечно, ей жаль было сестры, и жалела она ее даже не как сестру старшую, а скорее, как мать, потому что та и заменяла с самого раннего детства безвременно скончавшуюся мать для Шафиги-ханум, и с детства привыкла Шафига называть ее не по имени, а Большая сестра и до сих пор именно так к ней и обращается. И тем горше ей было сознавать, что жить сестре остается недолго, но тем естественнее и представлялась ей смерть большой сестры-чего уж там, ей самой шестьдесят два стукнуло, и разве не естественно в таком возрасте терять родителей? Дай бог всем столько прожить, сколько прожила ее Большая сестра, но тут уж ничего не поделаешь-срок ей пришел на земле, хоть и горько это сознавать...

Натиг Расул-заде

ВОСКРЕСЕНЬЕ, НЕНАСТНЫЙ ДЕНЬ

Тихое утро. Всплывало, заполняя собой комнату, воскресенье - тихое промозглое утро. Я проснулся, полежал с открытыми глазами и снова уснул. Приснился мне апшеронский берег, жара, пляж - Бузовны. Голубая вода воровато подбиралась к моим ногам, роя под пятками маленькие ямки... Окончательно проснулся я очень поздно и вспомнил: день рождения товарища сегодня. И мы приглашены оба. Приглашены вместе, я с ней. Так повелось в последнее время: приглашать нас вместе. И я жду ее. Сегодня я жду ее, чтобы вместе отправиться в гости, на день рождения товарища. Я еще немного полежал, думая о каких-то пустяках, до того незначительных, что они не задерживались в памяти больше, чем на мгновения. Совпало. Воскресный пустой день и день рождения. Впрочем, и остальные дни теперь не очень-то были наполнены. Чувства, которые я испытывал к ней всего лишь пол-года назад, чувства поначалу яркие, новые, даже неожиданные, каких, вроде, и не подозреваешь в себе, эти чувства, постепенно тускнея, завершались, умирали, замороченные, беспросветные, медленно сходили на нет, словно из кинозала, полного вспышками солнечной комедии, веселья и хохота, выходишь и окунаешься в холодный ноябрьский день, сумеречный и тоскливый, больше похожий на вечер, когда некуда пойти. Но мы, будто боясь пока выйти из привычного состояния, продолжали еще встречаться, почти так же часто, как и пол-года назад, вернее, тут речь только обо мне, и это я, будто боясь выйти из привычного состояния... Пол-года назад мы познакомились в поезде метро, мчавшего нас к Новослободской станции, где я должен был выйти и пересесть в троллейбус, потому что в те годы еще не было станции метро "Площадь Пушкина", и в институт на Тверском бульваре приходилось ездить на троллейбусе. Тогда в утренней толчее в поезде метро я сказал ей первое, что пришло на ум, вернее, на язык, потому что ум тут ни при чем, не помню уже что сказал, еще бы, стал бы я за поминать подобные вещи... Волосы белокурые, на затылке забавными завитушками, и при малейшем движении головы дергались эти завитушки-завитушечки, подобно золотистым колокольчикам, так и чудилось, что вот-вот раздастся нежный, негромкий звон. Вот такие у нее были эти завитушки золотые. А впрочем, к чему теперь, зачем я себя завожу, все же хорошо, все хорошо, все нормально, спокойно, спокойно... Э, ладно...

Романовский Владимир

Ричард В.Гамильтон

Сфинкс

театральная сага в двух действиях

В этой пьесе нет ни политических подоплек, ни тайных месседжей. Если вы так устроены, что вам обязательно нужен месседж, проверьте свой автоответчик, может там чего-нибудь как раз и есть. Так же, все в этом произведении - плод фантазии автора, за исключением, разумеется, самого Сфинкса, чьим образом, запечетленном в камне, вы можете полюбоваться в пригороде Каира, можете сравнить его с образом, запечетленном в слове на нижеследующих страницах.

Таисия Рожинова

_Случай._

...Все проходит...

Мы не движемся, мы остаемся на месте - как пассажиры в вагоне поезда нашей судьбы. Иногда нам удается занять место машиниста, но и он направляет свой поезд, не сходя с места. ...А мимо проносятся степи, горы, города и вокзалы, другие поезда-судьбы...

...Все проходит... Для того, чтобы пришло что-то новое... Hочь - это смерть...

Смерть дня... Hочь - это рождение. Дня же. Так что же такое ночь? Дорога от и до, границы, которых потерялись друг в друге. - Если зажечь в темной комнате свет, кто скажет, где границы этого света, где свет кончается и начинается тьма?..

Павел Розов

Явление львицы

- Смотрите, львица!

Мы резко остановились, будто разом наткнулись на невидимую стену. Да, это действительно была львица.

- Во, а ты говорил - мак хреновый! - Попытался схохмить Серега, но осекся. Он тоже увидел львицу.

Она шла по боковой аллее, отделенная от нас хилой цепочкой кустиков, почти незаметная в сумерках. Спокойно вышагивала, пригнув голову к земле, словно выслеживала кого-то. Похоже, ее совсем не волновало, что дело происходит не где-нибудь в африканской саванне, где ей было бы самое место, а на главной аллее городского парка.

Он не хочет признавать, что делает тебе больно. Для него нормально повышать голос, оскорблять или применять силу. Он ни во что не ставит твое мнение. Он не остановится, пока ты сама не прекратишь это безумие.

Советы, изложенные здесь, помогут распознать абьюзера и вооружат вас инструментами самозащиты, физической или психологической, от агрессивных и контролирующих мужчин. А также позволят скорректировать негативное поведение партнера, если он готов меняться.

Миллионы людей в мире подвергаются физическому и эмоциональному насилию. Это семейные разборки или притеснение на работе, нападение на улице или стрельба в школе. Даже если кажется, что тема насилия вас не касается, это не так. Криминалисты утверждают: лишь 1 % преступников оказывается за решеткой. Как понять, стоит ли доверять человеку из своего окружения? Не является ли он абьюзером и домашним тираном? Джо Наварро, профайлер ФБР, написал эту книгу, чтобы помочь простым людям защититься от токсичного влияния. Он разделил опасных личностей на четыре психотипа, объяснил мотивы их поступков и дал четкие описания, как вычислить таких людей и противостоять им.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Эрнст Бутин

Се человек

Роман-апокриф

Из того, что Я вам говорю, вы не узнаете, кто Я.

(Евангелие от Фомы)Те, кто со Мной, не понимают Меня.

(Деяния Петра)

КНИГА ПЕРВАЯ Зажав в уголке губ зубочистку - терновый шип, который обломил, проходя мимо претория, Иуда, сын софера Симона бен-Рувима из Кариаф-Иарима, известный бунтарям-кананитам как Иуда Сикариот, сделав невозмутимое лицо, дерзко посмотрел на левитов - младших священнослужителей, - наблюдавших за тем, чтобы паломники не забывали вносить дар в сокровищницу Храма. Подчеркнуто медленно, чтобы левиты видели, опустил ассарий в средний из украшенных керубами дароприемников. Всего ассарий - две лепты! - вклад, меньше которого Закон не разрешает жертвовать никому, даже беднейшему из беднейших! Левиты откровенно осуждающе поджали губы, глаза их стали недобро изучающими: видно, этот крепкий, жилистый простолюдин с кудлатыми патлами медного отлива и такой же рыжей кудрявой бородой, этот, судя по виду, неграмотный и невежественный селянин, просто-напросто лентяй, если не смог заработать для Предвечного хотя бы сребреник. Сколько же, интересно, даст он беа - для взноса в корван Храма, обязательного для каждого обрезанного, где бы ни жил тот, здесь ли, в Земле Обетованной, в странах ли вавилонских, ливийских, иберийских, галльских и прочих, не говоря уж о давно освоенных сирийских, египетских, эллинских и ромейских городах? Взгляд Иуды равнодушно скользнул по левитам. Пусть презирают Адонай все видит, Адонай все знает, Адонай оценит, что он, Иуда, поло-жил в сокровищницу больше всех, ибо все клали от избытка своего, а он, как та вдова, которая умилила Равви, при скудости своей отдал все, что имел, все пропитание свое, последнее, лично ему принадлежащее. Правда, в кошеле под хламидой есть и два динария, и три драхмы, и одна дидрахма, но это - деньги общие, их надо беречь. А лучше приумножать, чтобы... хорошо бы купить еще один, пусть только всего лишь один, меч. У Симона бен-Ионы, по прозвищу Кифа, Симона Кананита, да и у него, Иуды, уже есть оружие. Неплохо бы достать и для других назареев, хаберов-сотоварищей, или хотя бы для самых воинственных из них: братьев Зеведеевых, Иакова и Иоанна, прозванных за решительность Воанергес - Сыны грома; для Андрея, брата Симона Кифы; ибо не мир пришел я принести, но меч, как не раз говаривал Равви. А взор Иуды блуждал в это время по Двору народа. Потом поднялся выше - ко Двору священников, где у массивного алтаря, сложенного из огромных камней, плавно скользили, окропляя кровью животных святилище, старшие священнослужители - когэны в гиацинтового цвета тиарах, в голубых подирах, в злато-пурпурных нагрудниках, украшенных крупными самоцветами с начертанными на них именами колен Израилевых. Утреннее жертвоприношение всесожжения давно закончилось, и на решетках над жадным огнем лежали уже пласты тука жертв греха или вины. Принюхиваясь к слабому аппетитному запаху жареного сала, Иуда раздул ноздри. Выдубленное ветрами Иудеи, Идумеи, Перея, Галилеи, загоревшее до цвета коричневой земли Кумрана суровое лицо его с глубокими морщинами, с перебитым в драке носом такие лица пугают и одновременно привлекают женщин, будь они пресыщенными женами удачливых царедворцев, целомудренными дочерьми во всем видящих грех фарисеев или уставшими от мужчин порочными танцовщицами и музыкантшами, - расслабилось. Ставшие счастливыми, почти влюбленными, глаза устремились туда, где за жертвенным дымом искристо переливалась на золотых цепях скрывающая святая святых бесценная Вавилонская завеса, изображающая Вселенную. Обильное яркое солнце играло веселыми бликами на густо-багровом, как кровь, мраморе стен, лучилось, отражаясь от огромной, в рост человека, символизирующей страну Израиля, золотой виноградной кисти, укрепленной над так же щедро изукрашенными золотом воротами во Двор священников, усиливая и без того опьяняющее, как только оказываешься тут, чувство окрыленности, слиянности с Всеблагим, возлюбившим избранный народ свой и столь же пылко любимым народом этим. Чувствуя, как умиротворенность переполняет душу, пятясь и часто кланяясь, мысленно вознося Отцу Небесному пылкие молитвы, Иуда скользящими шажками отступил за Красные ворота, названные так из-за редкой их красоты. Лишь наткнувшись затуманенным взглядом на крупные, написанные по-арамейски, по-эллински, на латыни, предостережения, запрещавшие под страхом смерти входить внутрь иноверцам, сообразил, что находится уже вне Двора народа, и перестал кланяться. В уши вновь ударил не воспринимаемый в молитвенной отрешенности мощный, напоминающий рокот огромной волны, слитный гул, в котором, сосредоточившись, можно различить громкий, бесцеремонный говор множества людей, пронзительные выкрики торговцев и менял, испуганное блеяние овец, меланхоличное мычанье быков. Оглядывая Двор язычников, Иуда в предвкушении скоро предстоящего не сумел сдержать улыбку: все обширное пространство, ограниченное крытой галереей с двумя рядами высоких колонн, было забито покупателями и торговцами, ларями и столами, корзинами, клетками с голубями, гуртами скота, загадившего пометом, залившего мочой мозаичный пол, отчего жаркий, душный воздух пропитался едким зловонием. Отступив к рельефно-узорчатой стене, отделявшей Двор народа, Иуда не спеша опустился около нее на корточки и принялся лениво ковырять в зубах шипом терновника, не отрывая глаз от ведущих в город Золотых ворот, около которых особенно густо расположились горластые менялы. Скоро, теперь уже совсем скоро должен появиться Равви. И тогда... Сладко зажмурился: представил Равви, который, как и три года назад, вознегодует, оскорбленный таким бесстыдным торжеством алчности, оскверняющим священные преде-лы Храма, обрушится на продающих и покупающих, расшвыряет столы с монетами, изгонит отсюда и нечестивцев, и их животных. Теперь у Равви все сойдет благополучно, теперь на него не набросятся с остервенением, чтобы выкинуть на улицу и там забить насмерть камнями, потому что сейчас ему помогут отчаянные, готовые даже на смерть гаэлы мстители за кровь - люди Варравы, тоже опытного, бывалого сикария-кинжальщика, рассредоточенные во Дворе язычников. Стоит только Равви начать, и тогда... Иуда перевел взгляд на громоздящуюся за небольшой мощеной площадью мрачную, сложенную из огромных камней аспидного цвета Антониеву крепость. Между мощными зубцами по верху ее башни взблескивали на солнце шлемы, латы, щиты, наконечники копий ромейских легионеров. Если в Храме начнется потасовка, вызванная гневом Равви, тогда префект и прокуратор Понтий Пилат бросит, не раздумывая, своих свиноедов на подавление беспорядка, чтобы он не перекинулся в Иерушалаим и не превратился в вооруженный мятеж, как бывало уже не раз. Ромейцы, учинив расправу в Храме, осквернят его! И случится неизбежное, давно и жадно ожидаемое: возмущенный святотатством наконец-то весь народ Израилев, народ Иегошуа Навина и Маккавеев, лучший из лучших народ взвихрится, подобно песчаной буре, уничтожит захватчиков-иноплеменцев, как саранчу прожорливую, час гибели которой настал, и, как прах, как мертвую пыль, развеет врагов, сметет их во тьму внешнюю. Да будет так! Так будет. В том, что Равви рассвирепеет, возмущенный торгашами, Иуда не сомневался. Вчера, когда, пробираясь сквозь толпу, вел за поводок ослицу, на которой восседал Равви, видел, посматривая через плечо, лицо его. Сначала оно было просветленным, благостным; потом, словно густеющая тень набегала на него, становилось все более хмурым. А близ горы Мориа, над которой всплывал Храм, сияя белыми стенами, сверкая золотом бесчисленных шпилей и кровли на поднимающихся ступенями крышах, и совсем омрачилось - здесь, вырвавшись из зловонных, узких, переполненных народом улиц, торжище выплеснулось на волю и, обтекая, подобно мутным, полным грязи и нечистот, сточным водам, светлое здание Храма, плотно облепив его лавчонками-хануйотами, пестрыми навесами, дающими маломальскую тень, предстояло во всей своей мерзости, которая терзала зрение видом красных от жары, потных, возбужденных лиц, слух - ревом животных, разноголосым гвалтом, обоняние - смрадом отбросов, навоза, гниющей зелени. Каким был лик Равви, когда он, сопровождаемый своими оробевшими, испуганно озирающимися галилеянами, скрылся в воротах Храма, Иуда не видел: Равви попросил его отвести ослицу хозяину. Но не успел Иуда, в голос проклиная заупрямившуюся ослицу и раздраженно дергая ее поводок, на ходу поинтересоваться ценами на самую дешевую снедь - сушеные фрукты, ячменные лепешки, вяленую рыбу, надо же чем-то сегодня кормить и Равви, и все сотоварищество, - как Равви появился вновь. Удивленный и разочарованный Иуда застыл на месте: значит, в этот раз Равви не только не совершил никакого чуда, но обошелся даже без поучений и проповеди? А он-то надеялся - потому, возможно, и медлил уходить, - что вскоре, совсем через малое время, выскочит из Храма множество потрясенного и счастливого люда, возвещая, что в Храме объявился Царь Мессия. Взволновавшаяся толпа заклокочет, кинется в Храм, толкаясь, давясь, сминая зазевавшихся; потом забурлит и весь Иерушалаим, ликуя, радуясь, что свершилось обещанное пророками. И горе тогда вам, надменные ромеи, горе, горе и смерть! И вот - ничего этого не будет. Сначала рухнула надежда, что народ восторженно встретит Равви, ккогда тот будет въезжать в город. Но появления Равви почти никто и не заметил: мало ли накануне великого праздника Песах тащится к Храму людей. В том числе и тех, кого кто-то готов считать посланцем Отца Небесного. Эка невидаль: каждый год появляется какой-нибудь - а то и не один - боготворимый сподвижниками ярый проповедник-наби. И сейчас, говорят, видели среди паломников не то троих, не то четверых крикливых проныр, выдающих себя за пророков. Так что - обидно, тяжело это признавать, но... - вшествие Равви в Иерушалаим не вызвало ожидаемого Иудой воодушевления жителей и паломников. А ведь сделали, кажется, все, чтобы привлечь внимание: и ослицу украсили, покрыли одеждами своими, и путь перед нею ветвями устилали, и сопровождали Равви с пальмовыми, нарезанными на горе Елеонской, листьями, и соответствующий псалом: "Благословен грядый во имя Господне! Осанна в вышних! Осанна Сыну Давидову!" распевали, и мальчишки, которым Иуда раздал последние медные деньги, горланили во всю мочь: "Малка Машиах! Малка Машиах!", но в толпе, среди тех, кто оказался рядом с шествием, - только удивление и веселое любопытство: а это еще кто такой, кому это возносят такую неумеренную хвалу? Слушая Иуду, восхищенно, с гордостью повествующего о Равви, удивлялись еще больше. Хмыкали: что хорошего может быть в Галилее, разве возможен оттуда пророк?

Денис Бутов

Чеченские дни

ЕЩЕ ОДИН ДЕНЬ

Сижу, привалившись спиной к бетонной стене блокпоста. Жарко. Очень жарко. Хочется пить. Вытаскиваю фляжку из чехла, скручиваю крышку, делаю пару глотков. Вода горячая и тошнотно отдает хлоркой. Воду на блок привозят в молочной фляге, получается по фляжке на человека в день. Восемьсот грамм. Хочешь - пей, хочешь - душ прими. Восемьсот грамм, хоть залейся. Жарко. Бэтр мой стоит в десяти метрах, за бетонными блоками. У него сдохло чего-то в моторе, я хрен его знает, что именно. Не разбираюсь я в моторах. В моторах разбирается мой водила по кличке Гаврик. Вон он, залез в моторный отсек, только ноги торчат. Ремонтирует, наверное. А может, дрыхнет. Я бы тоже поспал, но жарко. А ему пофигу.

Денис Бутов

ЛЕКАРСТВО ПРОТИВ МОРЩИН

День начался весело. Сразу после подъема прибежал взъерошенный Васька Сергачев и, скалясь до ушей, посоветовал прогуляться к уличному сортиру.

- А что там? - спросил я.

- Сходи, не пожалеешь!

В сортир я, честно говоря, не хотел (ночью сбегал), но все-таки пошел, потому что стало интересно. В принципе, даже без Сергачева было ясно, что возле сортира происходит что-то странное и, судя по дружному ржанью собравшейся толпы, веселое. Протиснувшись вперед, я увидел голову, торчавшую из очка. Голова принадлежала сержанту Распопину из третьей роты.

Денис Бутов

В АВГУСТЕ 96-ГО

Памяти всех российских

солдат, погибших в Чечне.

Земля вам пухом, ребята.

День первый.

Гранатомет - вещь серьезная. Рацию снесло первым же выстрелом. Вместе с радистом. Хорошо, что осталась рация в бэтре. Плохо, что бэтр зажгли на пятой минуте боя. Спросонья все действо воспринималось мной как-то дискретно, рывками.

Вот я трясущимися руками пристегиваю очередной рожок к автомату, потом прицеливаюсь, - рожок отваливается и падает на пол. На второй раз пристегнуть получилось лучше. Наверное. Не помню. Вот, всхлипнув, съезжает по стенке и съеживается клубком лейтенант Садыков. Вот у меня кончаются патроны, я переворачиваю Садыкова на спину и начинаю лихорадочно обшаривать его разгрузку в поисках рожков. Судя по развороченной груди и остекленевшим открытым глазам, помощь ему уже не нужна. В общем, он был не самым плохим лейтенантом из всех, кого я видел. Вот оскаленно-бородатая камуфлированная фигура на мушке и длинная-длинная, патронов на двадцать, очередь. Ладони липнут к цевью.