Астральный полет души на уроке физики

В девятом классе, на уроке физики, я каким-то образом вылетела из окна и совершила два плавных круга над школьной спортплощадкой.

Но прежде надо кое-что объяснить…

В школе, где-то классе в четвертом, на одном из уроков я отвлеклась от учебного процесса на книгу Конан Дойла, которую не дочитала дома. Я благополучно проглотила ее за два урока, держа на коленях и осторожно перелистывая под партой страницы.

С этого дня я поняла, какая бездна свободного для чтения времени пропадает у меня даром. Я прозрела. Так иногда человек поднимает голову от исписанного листа и бросает взгляд в окно, где в акварельно размытом небе видит дрожащую нежную веточку, и замирает, и уже не в силах отвести усталого взора от этой простейшей весенней картинки.

Рекомендуем почитать

Довольно часто я размышляю о возникновении феномена мифа в сознании, в чувствовании человечества. Знаменитые сюжеты, исторические личности, произведения искусства, города могут взнестись до сакральных высот мифа или остаться в ряду накопленных человечеством земных сокровищ.

Вот Лондон – огромный, имперской славы город.

Париж – чарующий, волшебный сон!

Нью-Йорк – гудящий Вавилон, законодатель мод…

Иерусалим – миф.

Миф сокровенный.

Автор, ранее уже судимый, решительно отметает малейшие поползновения кого бы то ни было отождествить себя с героями этого романа. Организаций, министерств и ведомств, подобных Синдикату, существует великое множество во всех странах. Персонажи романа — всего лишь рисованные фигурки, как это и полагается в комиксах; даже главная героиня, для удобства названная моим именем, на самом деле — набросок дамочки с небрежно закрашенной сединой. И все ее муторные приключения в тяжелой стране, давно покинутой мною, придуманы, взяты с потолка, высосаны из пальца. Нарисованы. Сама-то я и не уезжала вовсе никуда, а все эти три года сидела на своей горе, любуясь башнями Иерусалима, от которого ни за какие деньги не согласилась бы отвести навеки завороженного взгляда...

В прозе Дины Рубиной оживают города и возвращаются давно ушедшие люди, воспоминания, давно попрятавшиеся по семейным альбомам, вновь обретают четвертое измерение, повседневность звучит симфонией и оказывается правдивее того, что мы видим вокруг – или нам кажется, будто видим, когда мы скользим взглядом по привычным атрибутам бытия, уже не пытаясь его понять. В этой книге собраны истории о разном – о разных людях и местах, семейные легенды разворачиваются на фоне истории, а незаметные, казалось бы, люди обращаются в чудесных персонажей подлинной реальности, которая удивительнее любой литературы.

Дина Рубина

Все тот же сон!..

Моя никчемность стала очевидной годам уже к тринадцати. С точными науками к тому времени я отношения выяснила, а высокие помыслы и сердечный пыл, круто замешенные на любви к литературе, тщетно пыталась приспособить к какому-нибудь делу. Вообще в отрочестве меня одолевал зуд благородной деятельности.

Например, в восьмом классе я влезла в школьный драмкружок и ухитрилась сыграть роль Григория Отрепьева в трагедии Пушкина "Борис Годунов".

Дина Рубина

Концерт по путевке "общества книголюбов"

В юности меня пригрела слава. Точнее сказать - огрела. Окатила ливнем всегородской известности, заливаясь за шиворот, забиваясь в уши и (если уж доводить образ до конца) слегка подмочив мозги, в ту пору и без того пребывавшие в довольно скорбном состоянии.

Началось с того, что, учась в девятом классе музыкальной школы при консерватории, я послала в популярный московский журнал один из многих своих рассказов, которые строчила подпольно, кажется, с ясельного возраста. Что мною двигало? Наивная провинциальная наглость.

Другие книги автора Дина Ильинична Рубина

Кипучее, неизбывно музыкальное одесское семейство и – алма-атинская семья скрытных, молчаливых странников… На протяжении столетия их связывает только тоненькая ниточка птичьего рода – блистательный маэстро кенарь Желтухин и его потомки.

На исходе XX века сумбурная история оседает горькими и сладкими воспоминаниями, а на свет рождаются новые люди, в том числе «последний по времени Этингер», которому уготована поразительная, а временами и подозрительная судьба.

Трилогия «Русская канарейка» – грандиозная сага о любви и о Музыке – в одном томе.

Роман в трех книгах «Наполеонов обоз» при всем множестве тем и мотивов – история огромной любви. История Орфея и Эвридики, только разлученных жизнью. Первая книга «Рябиновый клин» – о зарождении чувства.

Жизни Надежды и Аристарха наконец-то страстно и мгновенно срослись в единое целое, запылали огненным швом – словно и не было двадцатипятилетней горькой – шекспировской – разлуки, будто не имелась за спиной у каждого огромная ноша тяжкого и порою страшного опыта. Нет, была, конечно: Надежда в лихие девяностые пыталась строить свой издательский бизнес, Аристарх сам себя заточил на докторскую службу в израильскую тюрьму. Орфей и Эвридика встретились, чтобы… вновь разлучиться: давняя семейная история, связанная с наследством наполеоновского офицера Ариcтарха Бугеро, обернулась поистине монте-кристовской – трагической – развязкой.

Семьи, которые изображает Дина Рубина, далеки от идеала. Всё как у всех. Одинокая мать, воспитывающая сына; «выходной» папа; брат и сестра, отец которых покидает дом в надежде на новую любовь… Кругом «ухабы характера», всюду «щипки, тычки и щекотания», «грызня грызнёй»… Не случайно мальчик, персонаж рассказа «Терновник», заявляет вечно занятой матери: «Я найду себе другую женщину!» А подросток, которого растят двое отцов, из рассказа «Двойная фамилия», произносит: «Никогда не женюсь, правда-правда!» Но при этом Дина Рубина – исключительный мастер в изображении семейной любви, ее созидательной силы. Любовь родителей способна растворять камни, топить лед, согревать с того света. Нет ничего значительнее этого «Великого Братства Кормящих»!

Дина Рубина

Двойная фамилия

А в чем, собственно, дело, сказал я ему, чем тебя смущает моя двойная фамилия?

В конце концов твою я взял, вот она, красуется в паспорте, вполне благозвучная, - Воздвиженский. Хоть поклоны бей. А? Я говорю - хорошая, звучная, церковнославянская...

Ты смотри на дорогу, сказал я ему, а то мы в дерево врежемся....

Да, мамина не такая звучная, но понимаешь, меня все-таки мать воспитывала. Да если хочешь знать, сказал я ему, я б и фамилию Виктора себе присобачил, только боюсь, что на строчке не поместится. И потом, тройную уже вряд ли кто запомнит. Особенно в армии, представляешь, как меня из строя вызывать или на гауптвахту сажать? Так что не переживай, сказал я ему, вполне прилично: Крюков-Воздвиженский.

Вторая книга романа «Наполеонов обоз» – «Белые лошади» – затягивает читателя в воронку любви и предательства, счастья и горя двух главных героев – Аристарха и Надежды. За короткий срок на них обрушивается груз сильнейших потрясений, которые нечасто и не всем выпадают в юности. Сильные, цельные натуры, оба они живут на такой высоте чувств, которая ничего не прощает. Судьба буквально расшвыривает в разные стороны двух влюблённых. Каждый из них теперь идет своим отдельным путем, оставаясь навсегда глубоко одиноким, раненым душевно. По ходу романа продолжает приоткрываться давняя история предка Стаха Бугрова – Аристарха Бугеро, офицера наполеоновской армии, прожившего в России свою трагическую и таинственную жизнь. И парадоксальным образом оказывается, что история эта вовсе не завершилась полтораста лет назад.

Дина Рубина совершила невозможное – соединила три разных жанра: увлекательный и одновременно почти готический роман о куклах и кукольниках, стягивающий воедино полюса истории и искусства; семейный детектив и психологическую драму, прослеженную от ярких детских и юношеских воспоминаний до зрелых седых волос.

Страсти и здесь «рвут» героев. Человек и кукла, кукольник и взбунтовавшаяся кукла, человек как кукла – в руках судьбы, в руках Творца, в подчинении семейной наследственности, – эта глубокая и многомерная метафора повернута автором самыми разными гранями, не снисходя до прямолинейных аналогий.

Мастерство же литературной «живописи» Рубиной, пейзажной и портретной, как всегда, на высоте: словно ешь ломтями душистый вкусный воздух и задыхаешься от наслаждения.

В центре повествования этой, подчас шокирующей, резкой и болевой книги – Женщина. Героиня, в юности – парашютистка и пилот воздушного шара, пережив личную трагедию, вынуждена заняться совсем иным делом в другой стране, можно сказать, в зазеркалье: она косметолог, живет и работает в Нью-Йорке.

Целая вереница странных персонажей проходит перед ее глазами, ибо по роду своей нынешней профессии героиня сталкивается с фантастическими, на сегодняшний день почти обыденными «гендерными перевертышами», с обескураживающими, а то и отталкивающими картинками жизни общества. И, как ни странно, из этой гирлянды, по выражению героини, «калек» вырастает гротесковый, трагический, ничтожный и высокий образ современной любви.

«Эта повесть, в которой нет ни одного матерного слова, должна бы выйти под грифом 18+, а лучше 40+… —ибо все в ней настолько обнажено и беззащитно, цинично и пронзительно интимно, что во многих сценах краска стыда заливает лицо и плещется в сердце – растерянное человеческое сердце, во все времена отважно и упрямо мечтающее только об одном: о любви…»

Дина Рубина

Популярные книги в жанре Современная проза

Федоp Еpмолов

ЧАСЫ С КУКУШКОЙ

Вечер, разрезанный надвое : до и после.

До были часы с кукушкой - прокуковали четыре раза и встали как раз в тот момент, когда он на них посмотрел. Пора было обедать, и, хотя есть совсем не хотелось, он пожарил себе яичницу (глазунья не получилась, но какая разница) и утолил несуществующий голод. Хлебная корка, оставшаяся еще со вчерашнего ужина, совсем уже зачерствела, и кусать ее было тяжело, но, не имея привычки что-либо выбрасывать, он доел ее, размочив в чае. Чай он пил из большой, розовой, в золотую крапинку чашки со сколом на ободке (блюдце утрачено), пожалуй, слишком большой, но другими он не пользовался.

Кирилл Еськов

Пара реплик из зала

по поводу "Плача Скаландиса" о Смерти Научной Фантастики

"Кризис фантастики" потихоньку стал, насколько можно понять, дежурным блюдом околофантастической публицистики. На сей предмет написан целый ряд статей, которые содержат по-настоящему интересные и во многом шокирующие идеи (например, "Кризис перепотребления" Переслегина и "Дети Стекольщика, или Бриллиантовый Век без нас" Шелли). Статью Анта Скаландиса "НФ умерла. Да здравствует НФ? " ("Техника молодежи" No 10 2000) к их числу никак не отнесешь: в ней-то как раз все крайне тривиально, и письменно комментировать ее -- не будь она специально кинута на мой мейл с соответствующим авторским пожеланием -- мне бы и в голову не пришло. Тем не менее, она содержит пару достаточно любопытных "оговорочек по Фрейду", на коих я, пользуясь своим статусом "анфан терибль", и хотел бы задержать внимание публики.

Филиппов Вадим

ОЖИДАHИЕ

(новогодняя сказка)

Телевизоp что-то pадостно бубнил, безpезультатно боpясь с пpиглушенным звуком. Тикали часы на стене. До конца года осталось несколько минут. Сейчас появится пpезидент. Я бездумно смотpел на экpан - внутpи меня пушистым котенком свеpнулась тишина. Hастpоение дождливое какое-то. Пpаздник умчался сегодня утpом, захлопнув за собой двеpь, закpыв от меня шум и веселую суету. Мама с папой, пpоведав, что я пpоведу Hовогоднюю ночь дома и согласен остаться один с бpатишкой, быстpо собpались и, pасцеловав нас, унеслись к дpузьям. Раньше бы я на такое не пошел - в шестнадцать лет сидеть дома pедко кого заставишь! Ха! Hо это pаньше... Когда я еще не знал... Да собственно что надо было знать? Что Аленка... Слушай, паpень! Ты дал себе слово, что Аленка забыта! Что ты все вpемя выплываешь на нее? Вот когда зуб ноет, его тоже все вpемя тpогаешь языком, моpщясь от боли, пока не заболит так, что с ума сходишь... А сегодня утpом я тоpчал у дома Аленки с подаpком и тихой надеждой, что после pазговоpа с ней в наших отношениях все изменится к лучшему. Ух, как я готовился к этому! Оттачивал слова, подбиpал мимику, что бы не очень казаться безобpазным. То, что я некpасивый, мне стало известно pано утpом, когда, умываясь, вгляделся в свое отpажение. Где тот симпатичный пацаненок, сеpоглазый и чубастый? Тепеpь на меня глядел остpоугольный паpень с пушком над веpхней губой и точечками бесконечных пpыщиков на скулах. Хм! Довольно отвpатное зpелище... Я час убил, пытаясь пpидать своей физиономии благопpистойный вид. Тщетно. Ладно, я не маpмелад, что бы всем нpавиться. Вот. А к Аленкиному дому утpом пpилетел вмиг и замеp, ОЖИДАЯ ЕЕ ПОЯВЛЕHИЯ. Сыпал снег и в нем мелькали машины, люди, смех и музыка. Все мимо, мимо. А я ждал, стаpаясь не pасплескать своего счастья... Минута, час пpошли... Вот так, закpывшись в себе и своем счастье, я, видимо, и пpопустил тот момент, когда Сеpгей пpошел мимо в Аленкин подъезд. Они вышли вместе и Сеpгей подхватил Аленку, закpужил, pастаптывая снег на доpожке... И мое счастье! Сpазу! Вмиг! Вот только оно pосло замоpским цветком, а вот уже покpыто следами зимних сапог... Аленка смеялась, бpыкалась шутя и, вдpуг, заметив меня, вывеpнулась из pук Сеpгея и бpосилась ко мне: - Вик, как здоpово, что ты pешил забежать! Мы едем в паpк! Айда с нами! Что ты такой гpустный? Ведь Hовый Год! Улыбнись, а! - Пpавда, стаpик! Потопали с нами! - это Сеpгей. А улыбочка такая самодовольная! - Hет, pебята. - выдавил. - Я только вот... - и пpотянул подаpок Алене. - Ой, спасибо! Ты давай сегодня пpиходи ко мне часам к девяти. Ты же вчеpа мне обещал. Смотpи, а то обижусь! - Алена смешно и так знакомо смоpщила нос. - И такую гpустную моpдочку оставь дома. Hу пока, до ве-че-pа! Они побежали на тpамвайную остановку, махнув мне на пpощанье. Глупый ты глупый - вчеpашний pазговоp пpинял за пpизнание. Она говоpила: "Ты мой самый лучший дpуг на всем белом свете, Витя! Как бpат pодной! Я тебе иногда pассказываю вещи, котоpые не pасскажешь любимой подpужке...". Аленка тогда поцеловала меня в щеку и взяла с меня обещание пpовести новогоднюю ночь у нее: "Пpедставляешь, pодителей не будет, только мои дpузья! Hапью-ю-юсь, навеpно!..". Хохочет. Это она шутила, как всегда смоpщив пеpеносицу. А вот тепеpь вечеp и я один. Hикуда не пошел. Еще чего не хватало?! Смотpеть на них?.. Зpя я это все вспомнил - гоpло вот опять пеpехватило. Что ты, как баба? Успокойся !!! Кстати, за вечеp я уже "уговоpил" бутылку вина, а тpезвый. Походить надо. Ой! Вино то все в ногах скопилось. Кстати что там бpательник делает? Свет гоpит? - Человечина, спи давай, а то Дед Моpоз подаpок не пpинесет. Кстати, а куда мне мама велела его засунуть? Фу, вспомнил. - Я уже сплю. - донесся тонкий голосок Лешки и заскpипела кpовать. Этому оболтусу уже седьмой год. Когда-то мы с папой ему пеленки да ползунки стиpали. А с какой он их скоpостью ... хм, использовал! Аж злость бpала! Я люблю бpатишку. Хотя ему иногда от меня достается. За дело конечно... Иногда... А вот к кухонному окну мне вообще не следовало бы подходить- вот опять же смотpю в стоpону Аленкиного дома. В темноте только окна светятся сквозь замоpоженное стекло, но я пpедставляю четко танцующие паpы. Весело вам, да?!! А я должен здесь стоять и скpипеть зубами?!! Сволочи! Сеpгей этот... Гад! Hет, а пил я все-таки зpя-я-я. Вчеpа еще все хоpошо было! Я такой счатливый бpодил! Hу все! Все! Успокойся! Пойду в комнату. Будем гулять! Веселиться! А что? Мне и одному хоpошо! Будем объедаеться маминым пиpогом, тоpтом, этим...Что там еще? Все! Геть, геть пакостное настpоение! Сегодня Hовый Год! Он лучший самый! Я найду дpугую девушку! Лучше Аленки! Во сто pаз лучше! У меня все получится. Hадо только не pасскисать. Собеpись! Hадейся и жди... Вся жизнь впеpеди... Тpам-пам-пам. Заглянем к бpату... Эй! А он не спит еще? Алешка сидит на табуpетке у окна, вглядываясь во что-то на улице. В одних тpусиках, обхватив зябко себя за плечи. Он аж подпpыгнул, когда я воpвался в комнату: - Я не понял, пацан! Ты почему не в кpовати? Пеpвый час ночи? Я не въехал? Тебя накоpмили? Сопли вытеpли? Подаpок пообещали? Спи! Hет - он тоpчит у окна! Что ты там высматpиваешь, дубина? - Я Дедушку Моpоза жду! Когда он с подаpком пpидет! - тихо боpмочет бpат и глядит на меня испуганно. Вот моpда! - Понимаешь, дитятко, - мой голос стал тихим и ядовитым. Hикогда не думал, что способен на такое. - Дедушки Моpоза не су-щест-ву-ет! Hету его! Это сказка для глупых детей на ночь! А подаpок... Мне понадобилось всего тpи скачка, что бы пpинести мамой пpиготовленный подаpок для Алешки. - Вот он! Дедушка Моpоз его уже пpинес!!! - Я швыpнул кулек бpату на колени. - Какие тебе еще подаpки нужны? До каких поp ты будешь веpить в сказки? Вот так всю жизнь и пpоживешь лопухом, как Я!!! - Hет! - Алешка пискнул, - Ребята говоpили, что если даже подаpки от pодителей, то там все pавно есть в кучке конфетка или игpушка от Деда Моpоза. Алешка говоpил все тише и тише. Потом опустил голову и закапал на пол. Hе понимаю, и с чего я так взвился? Hо меня понесло основательно: - Где? - я схватил кулек, pазоpвал его и высыпал содеpжимое на пол. - Где, я СПРА-ШИ-ВА-Ю? Конфеты, печенье, набоp автомобильчиков, каpандаши и какие-то еще мелочи цветным свеpкающим pучейком вывалились на пол и pазлетелись во все стоpоны. Схватив гоpсть конфет я оpал, тыча ими в лицо бpату: - Показывай! Да не отвоpачивайся, а показывай "дедмоpозовскую" конфету. Я ее не вижу! Я такой тупой, видимо?! Hо Алешка плакал все сильнее и сильнее. - Вот только нам "концеpта по заявкам" не хватало! Все! Спать! Алешка для семилетки был очень тощим и я его, подняв одной pукой, с pазмаху бpосил в постель, швыpнул свеpху одеяло и ушел, гpомыхнув на пpощанье двеpью. Кpесло пеpед телевизоpом, в котоpое я хлопнулся, только закpяхтело. Вот веpим всякой чухне - любовь там, лямуp всякий, дpужба! Сказки это все, pазвеститая лапша! То, что внутpи у нас, никому не нужно - главное фейс и ... Ладно. Хлебнув "Колы", включил до гpохота телевизоp и постаpался вникнуть в кpивляние pазмалеванных клоунов. Клоуны были хpоническими дебилами. А вот тут... А вот тут мне стало стыдно... Почему то... Побpел к окну. В холодных узоpах окна угадывалиь пpекpасные силуэты. Аленка - Аленка... Я смотpелв окно и ждал. Чего? А кто ж его знает! Тихо так. Там далеко, в дpугой жизни, пел, гpемел и кpивлялся телевизоp. Мне вдpуг до боли захотелось, что бы появился Дед Моpоз. Вон там, в самом дальнем конце улицы, сквозь танцующие снежинки, в свете фонаpного столба. Он вот сейчас махнет мне pукой, усмехнется в боpоду... И тогда все будет хоpошо! Если ждать и веpить, то это всегда случается! Пойду к Алешке, извинюсь, что ль, а то наглупил я что-то. Hам есть ЧТО ждать. И дождемся! Будьте увеpены! Пpавда-пpавда...

РИЧАРД ФОРД

Рассказы

РОК-СПРИНГС

Мы с Эдной выехали из Калиспелла, держали путь на Тампа-Сент-Пит: там у меня еще имелись дружки с прежних, лучших времен - они не выдали бы меня легавым. Я не поладил с законом в Калиспелле - подделал пару-тройку чеков, а в Монтане за это можно схлопотать срок. И Эдна, я знал, уже прикидывает, что к чему, - думает, что пора уматывать: неполадки с законом у меня не впервой. Она и сама нахлебалась вдоволь: детей у нее забрали, а ее бывший муж Дэнни вламывался в дом и крал вещички, пока она торчала на работе, - вот почему я попервоначалу к ней подселился, ну и еще для того, чтобы дочке моей, Черил, жилось получше.

Mary E. Friad

МАЛЬЧИШКА

1. Ладно, pасскажу пpо всё честно

- Hеужели ты всё ещё любишь меня? Да нет, это я так. Ты-то и не любил меня. Глупая. Дуpа. Дуpа!

Раз, два, тpи, четыpе, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять!.. Раз, два...

- Липучка, да? Извини. Еpунда. У меня бывает. Извини, извини, извини!!! Саша! Hу пожалуйста, ну pади меня. Сделай так, чтобы будто ничего и не было. Я всё-всё забуду, только ты меня не бpосай. Ай, извини ты. Пока.

Исаак Фридберг

Бег по пересеченному времени

Монтаж аттракционов Меняли деньги. Отец принес зарплату, выданную новенькими купюрами образца тысяча девятьсот сорок седьмого года. Десятимесячный Гера потянулся к деньгам, встал и пошел. Впервые в жизни. Можно сказать, Григорию Алексеевичу Равинскому подняться на ноги помогли исторические обстоятельства. Родители, прозябавшие в нищете последние тридцать лет, сочли добрым предзнаменованием интерес маленького Геры к денежным знакам. Мать верила в приметы, многие из них действительно сбывались - кроме тех, которые обещали сытость и благополучие. Новые деньги были похожи на разноцветных бабочек - скорее всего маленький Гера соблазнился именно этим. В скромном родительском доме отсутствовали яркие краски: белые известковые стены, темно-коричневый пол, почерневший лак случайной мебели. Одежду тогда носили тоже либо черного, либо синего или серого цветов. Детских игрушек почти не было; те, что сохранились с довоенных времен, обесцветились естественным путем. Главным произведением искусства в доме был отрывной календарь, черно-белый. Красные дни в календаре попадались редко и особого впечатления на Геру не произвели во-первых, за десять месяцев жизни их было слишком мало, во-вторых, не такими уж они были и красными по причине плохой бумаги. Так что истинная красота, которая - как известно - спасает мир, вошла в Герину жизнь гознаковским рублем. Миновали полтора десятка лет, Гера возмужал и порадовал маму густым волосяным покровом нижних конечностей. По маминым приметам, это тоже выходило к деньгам. Твердый материнский интерес к подобного рода суевериям позволяет догадаться, что и пятнадцать лет спустя жизнь семьи Равинских не страдала от роскоши. Родители кормились инженерным трудом на авиационном заводе и нужду свою приписывали исключительно собственному неумению жить. Кроме чрезмерной волосатости, ничем другим Григорий Алексеевич родителей не баловал. Талантами не блистал, учился обыкновенно. Любил кино - кто не любит? Мечтал стать артистом - кто не мечтает? Закончил авиационный техникум, прослужил год механиком на заводском аэродроме, попал в армию. Там все и началось. Услали его на край земли. Дыра дырой: телевизора нет, единожды в ме- сяц клубный киносеанс, в полковой библиотеке - Герцен, Кожевников, Бо- рис Полевой и газета "Красная звезда". Полярная ночь. Камчатка. Тоска. Длинными скучными вечерами развлекал сослуживцев, пересказывая фильмы - те, что смотрел "на гражданке" раз по десять и хорошо помнил. После отбоя - ползком в каптерку, где можно укрыться от бдительных глаз дежурного офицера, - и давай, "крути кино", забавляй матерых "стариков" и молодых сержантов. Уважение "стариков" и сержантов облегчало жизнь... Запас фильмов довольно быстро иссяк, должность ночного киномеханика терять не хотелось. В одну прекрасную полярную ночь Григорий Алексеевич понес околесицу, лихорадочно соображая, каковой будет расплата. Выдал за американский "боевик" историю собственного сочинения, врал отчаянно - и удачливо, народу понравилось. Запасы вранья неожиданно оказались безграничны, к утру он обычно забывал, о чем врал вечером, но три-четыре сюжета задержались в памяти. Вернулся домой, попробовал сюжеты описать. Зачем? Острая на язык казарма присвоила ему кликуху Режиссер. Кликуха поначалу обидела, потом он к ней привык, ближе к "дембелю" возникли странные амбиции. В канцелярии заводского аэродрома освоил пишущую машинку - но тут коса нашла на камень. Краем уха слышал, будто существуют институты, где обучают писательскому делу, даже не представлял себе, можно ли к ним подступиться. Тем бы все и кончилось, но аэродромному начальству угодно было отправить его в Москву на стажировку. В Москве увидел объявление: знаменитой киностудии требуются участники массовых съемок, - решил глянуть, как делается настоящее кино. На дне походного чемоданчика совершенно "случайно" завалялся самодельный сценарий, печатанный одним пальцем на служебной машинке, - записал, как мог, лихое свое полярное вранье. Оставил рукопись какой-то секретарше, через месяц выслушал печальный приговор носатого редактора, затем благополучно приземлился в родном аэропорту. Полгода спустя обнаружил свои полярные враки на страницах общедоступного кинематографического журнала. Фамилия под публикацией стояла чужая, но известная. История была основательно перекроена, обрела звон и столичный лоск. Совпадение? Или сюжет, уйдя в армейский фольклор, каким-то образом добрел до ушей профессионального сценариста? Бывает. Гера не возмутился - напротив, преисполнился гордости, поднакопил деньжат и в очередной отпуск ринулся к Москве. Носатый редактор встретил его как родного, новую работу скупо одобрил, тут же предложил профессиональную помощь в лице всегда похмельного драматурга. Гера согласился, через три дня получил первый в своей жизни договор; выданный вслед за тем денежный аванс гигантский по тогдашним представлениям - и вовсе оторвал Герины ноженьки от матери-земли. Дал телеграмму на родной аэродром, попросил выслать трудовую книжку, снял комнату и поселился в Москве. Первый договор оказался последним, с трудом удалось взобраться на нижнюю ступеньку кинематографической лестницы - его взяли в ассистенты. Писал за других, обретал друзей, бегал за водкой для начальства. Тогда все это называлось одним словом: пробиваться. Освоился, подарил еще с десяток сюжетов, как говорится - где стоя, а где ползком вник в механику, которая управляла кинематографическим процессом. Тридцати двух лет от роду, наконец, поступил на режиссерские курсы. Заглатывал все, что дают, со старательностью анаконды. Давали много, и лучшие люди. Alma mater и pater. Первую картину не выбирал - безропотно согласился на совершенно мертвый сценарий; была тогда такая практика: пять-шесть мастеров делают великие фильмы, лицо знаменитой киностудии - а под этой "крышей" каждый год крутятся десятки посредственных сценариев, снимаются никому не нужные, обреченные фильмы; молодые режиссеры служат "пушечным мясом". Примитивный грабеж государственной казны. В те годы грабить государственную казну считалось хорошим тоном - первым, самым главным грабителем в стране было государство, вот и защищались кто как умел. Голодные, самолюбивые начинающие режиссеры ломали позвоночник в неравной схватке с гнилым материалом. Судьба инвалидов от режиссуры никого не интересовала; возможно, была во всем том своя справедливость: настоящие режиссеры умирали, но не сдавались - ненастоящие торговали собой, получали взамен персональный автомобиль, номер "люкс" в гостинице, экспедицию на Южный берег Крыма - словом, полтора года кинематографического рая за государственный счет, потом бесславно исчезали на вечные времена. Гера вывернулся. Переписал сценарий, оставив от "первоисточника" только имена и фамилии героев. Реанимация сценария пошла на пользу фильму; едва закончив монтаж, Гера получил приглашение на фестиваль в Берлин, тогда Западный. Там достался ему призок средней пушистости, вошел в команду элитных производителей, коих система холила и лелеяла. Были и у них проблемы, но - другие. "На все про все" ушло пятнадцать лет жизни - небольшой срок по тем временам. Щель, через которую удалось протиснуться на свет божий кинорежиссеру Григорию Алексеевичу Равинскому, была весьма узкой...

Антон Фридлянд

Вымысел и четыре рассказа

Вымысел

Представь, что в грязи под одним из твоих ногтей прорыта сложная система каналов, ответвляющихся от девяти рек, впадающих в вечно спокойное море. По каждой из этих рек плывет к морю лодка, на которой спит утомленный знойным днем рыбак. Каждому рыбаку снится он сам и остальные восемь рыбаков, каждый из которых видит во сне себя и других восьмерых необыкновенное совпадение, ведь ни один из рыбаков и представить себе не может, что остальные восемь рыбаков существуют не только в его сне. Но пока длится сон, все девятеро объединены невидимой волшебной паутиной и зависят друг от друга - один из них пробудится от того, что весло, дремлющее в его руке заденет сонная рыба, и хрупкое равновесие общего сна нарушится, и неизвестно, случится ли еще когда-нибудь подобное удивительное, пусть и никому неизвестное совпадение, теперь вычисти грязь.

Нина Габриэлян

Хозяин Травы

А ведь я знал его совсем другим, кудрявым ярковолосым ребенком с упругими щеками - таким, какой он был там, в нашей большой коммунальной квартире из одиннадцати комнат у метро "Динамо". Господи, как хорошо я помню эту квартиру, этот длинный темный коридор, увешанный тазами, стиральными досками, щетинящийся остриями лыжных палок, холодно и таинственно поблескивающий спицами велосипедов. Как боязно, как сладко было красться по нему, натыкаясь на чьи-то калоши и ботинки, туда, в прихожую, с ее большим запыленным зеркалом во весь рост и колченогой этажеркой для хранения всяческих инструментов, не всегда понятного назначения и потому вызывающих к себе острый интерес. Осторожно, шаг за шагом, ближе, еще ближе - и вот уже таинственно посверкивают инструменты, смутно мерцает зеркало, и вдруг к тебе навстречу - он, в коротеньких штанишках из коричневого вельвета, в розовой ковбойке, с глазами, горящими от любопытства. И ты смотришь на него, а он на тебя, оттуда, из полутьмы, и ты забываешь про инструменты, потому что он уже влечет тебя гораздо больше, чем все другие тайны.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Если беспощадная Орда стоит у ворот твоего города, если князь с дружиной уже пали в бою, когда монгольские стрелы затмевают солнце, тараны крушат стены, а бесчисленные вражьи полчища, словно саранча, лезут в проломы и взбираются по приставным лестницам – на защиту родных очагов поднимаются и стар, и млад, и даже женщины берутся за меч. Здесь не будет ни бегущих, ни молящих о пощаде, ни сдающихся в плен. Этот город станет сражаться до последней капли крови и погибнет с честью – как и его княгиня, бросившаяся с младенцем-сыном на руках с колокольни. Этой лютой зимой 1237 года русские люди дорого продадут свои жизни. Ведь если невозможно победить – надо умирать так, чтобы память о твоих подвигах, отваге и стойкости осталась в веках…

Читайте новую книгу от автора бестселлеров «Битва на Калке», «Куликовская битва» и «Ледовое побоище» – скорбную повесть о Батыевом нашествии и погибели Русской Земли.

Новый роман от автора бестселлеров «Побоище князя Игоря» и «Последний подвиг Святослава»! Подлинная история прославленного витязя, ставшего первым русским крестоносцем! Новгородские ладьи принимают боевое крещение в водах Иордана и Мертвого моря!

1147 год. По призыву Святейшего престола рыцари со всей Европы собираются во Второй крестовый поход, чтобы защитить от сарацин Гроб Господень. По пути в Иерусалим к крестоносцам присоединяется дружина легендарного Василия Буслаева. Под его началом новгородские ушкуйники не раз ходили в речные набеги до самого Хвалынского (Каспийского) моря, наводя ужас на «поганых» и захватив богатую добычу, а сам Васька прославился на всю Русь не только отвагой, удалью и ратными подвигами, но и дикими загулами и пьяными выходками. И вот теперь он наконец взялся за ум, решив искупить былые прегрешения на Святой земле. Вместе с ним на защиту Царства Небесного отправляются и его друзья-побратимы, поклявшиеся спасти от неверных Гроб Господень. Немногим из русских крестоносцев суждено вернуться живыми из этого похода…

Издано в авторской редакции.

Новая книга от автора бестселлеров «Ледовое побоище» и «Куликовская битва»! Долгожданное продолжение романа «Князь Святослав»! Захватывающая повесть о легендарной жизни, трагической смерти и бессмертной славе величайшего из князей Древней Руси, о котором даже враги говорили: «Пусть наши дети будут такими, как он!»

968 год. Его грозное имя уже вошло в легенду. Его непобедимые дружины донесли русские стяги до Волги, Дона и Кавказа. Уже сокрушен проклятый Хазарский каганат и покорены волжские булгары. Но Святославу мало завоеванной славы – его неукротимое сердце жаждет новых походов, подвигов и побед. Его раздражают наставления матери, княгини Ольги и утомляют склоки киевских бояр. Советники Святослава мыслят мелко и глядят недалеко. А он грезит не просто о расширении Руси до пределов расселения славянских племен – он собирается пробить путь на запад, прочно утвердившись на берегах Дуная. Захваченный этой грандиозной идеей, которая могла навсегда изменить историю Европы, поддавшись на уговоры Царьграда, готового платить золотом за помощь в войне против непокорных болгар, Святослав отправляется в свой последний поход, вернуться из которого ему было не суждено…

Издано в авторской редакции.

Любовным приключениям бизнесмена Хью Балфура нет числа. Он покоряет первых красавиц Лондона одним взглядом и вполне доволен собой. Но вот в один прекрасный день Хью попадает в крайне щекотливое положение…