Анна и шут

— Эй, глухие ли вы? Мы и хотели знать лишь, дома ли госпожа Готтен! — неожиданно громко раздался хриплый голос за высокими окнами замка.

— Пошел прочь, оборванец! Станем мы ради тебя госпожу беспокоить!

— А я не с пустыми руками, и не без дела! У меня подарок для нее!

— Да ты, мужик, видно, не понимаешь! Вот я тебя сейчас одарю! — радостно–злобно захохотал стражник, и вслед за тем раздался крик боли.

— Эй, что там, Томас? — Анна, заинтересовавшись, наконец высунулась в окно. На ярко залитом полуденным солнцем широком дворе рослый страж держал за шиворот оборванного мужика, рядом подскуливала его толстая баба в грубом сером платье. За ее юбку испуганно прятался лохматый ребенок. Все взгляды были обращены на Анну.

Другие книги автора Яна Александровна Гецеу

Этот денёк в середине июля выдался прекрасно–жарким, в отличие от непомерно мрачной погоды прошлых дней. И он решил прогуляться. Вышел даже раньше времени, не утерпев — так уж сильно скучал по солнышку! Оно было ему всерьез противопоказано, по особым причинам, но… он решил рискнуть — терять все едино, нечего!

«Сейчас ведь вообще вся природа будто взбесилась, — тихо бредя в тени прекрасных каштанов размышлял он. — Все сезоны наперекосяк… не то, что раньше…»

Вчера я попытался покончить с собой. Почему? А хрен знает! Убейте — не скажу. А намедни так все сложно и важно было.

Что со мной? Я часто думаю об этом. Чего мне надо? «Что еще тебе надо? Что еще тебе снится…» — поет Шао в моей голове сквозь наушники. Хотя в целом музыку я не очень люблю. Я вообще ничего толком не люблю, кажется…

У меня есть много хорошего.

Вот сейчас я это понимаю. Сидя на ступеньках своего подъезда, с сигаретой, изображая задумчивость. Я смотрю на отгорающее солнце и думаю…

Наверное, я плохой человек. Меня легко обидеть.

Вчера мне исполнилось девятнадцать лет. Да, девятнадцать — это не восемнадцать. Это… другое? Не знаю пока. Родаки (или лучше сказать — предки?) подарили мне всякой шняги. Думают, я счастливей буду, и посчастливев, забуду всю эту пижню, называемую панк-рок.

Радуют тока подаренные полунищими друзьями Зелый Баяц и Мрасный Кедведь. Я и не хотела идти пить с ними… но вроде положено, встала и пошла. А накануне в одиночестве так надралась на своей личной хате, что блевала кровью, и ползала, думая, что вот он, конец мне и пришел. Но ничего, отоспалась, кое-как поднялась от звонка Русого — помнит, оказывается, что я Деньрожденец. И поехала в лесок на МВД, там не пила, сидела тихо. Друзья нажирались активно, а я не могла никак, тока пивасика чуть-чуть, и крохотный кусочек торта… торт раскрошили, насвинячились, измазались по уши в зелёном творожном креме. Ржали и валялись по земле никакие. А когда надумала позвать кого-нибудь на ночевку, чувствуя, что снова пить смогла бы, никто уже не согласился — кто слишком бухой, кто поднадзорный у предков. Ну и пес с ними. Докупила пива себе на дорожку, пока ехала, нарушала закон, распивая в общественном месте, и улыбаясь в растаманской шапке, свежеподаренной, черных джинсовых шортах поверх фантазийных колготок с малиновыми цветочками и в косухе. Из нагрудных карманов смотрели Мрасный Кедведь (красный медведь) и Зелый Баяц (белый заяц, соответственно). Вот и всех радостей…

В электричке было душно, жарко и тряско. Я сидел в уголочке, придавленный толстой бабкой с сумкой на коленях, из которой торчала брезгливая кошачья голова, ноги прижимала огромная коробка черт-те с чем. Эта «соседка» громко болтала с другой такой же бабулей, только в старых джинсах жутких размеров. Вот и представьте теперь себе, каково это — ютиться в уголочке на скользкой скамье электрички, придавленным двумя нехилыми бабами, в жару 32 гр., а вокруг такая вонь, шум, духота-а-а… Блин, и даже окно открыть нельзя — разорвут, у них же котик простудится, или еще чего нибудь отморозится. Две хорошенькие длинноногие девчонки лет 13–15, рыженькая и беленькая, перешептываются напротив меня, стреляют глазками, хихикают над моими драными джинсами и покоцаной футболкой. Облизывают с интересом пара синих и пара зеленых глаз мой пыльный джинсовый «бэг» с пиратской нашивкой, цепак с анархией, 3 булавки в ухе под драным хайром, тертые кеды. Ухмыляются, поспешно отворачиваются, поймав мой ответный взгляд. Смешно малолетним кискам, что «Punks not dead»! Наконец мне надоедают эти гляделки, и я достаю видавший виды плеер, затыкаю уши «Сектором Газа». Захлопываю веки и тащу-у-у-сь! И в прямом и в переносном смысле. Да сколько же мне еще ехать?! Час назад я влез в этот долбаный электровоз, значит, свои тощие ноги я вытащу на воздух только через 40 минут. Ох, дожить бы! Может, покурить пойти? И пить так охото, горло скребет прогорклый, влажный, липкий так называемый, воздух… Начинает подташнивать, спину и то, что ниже ломит:

В электричке было душно, жарко и тряско. Я сидел в уголочке, придавленный толстой бабкой с сумкой на коленях, из которой торчала брезгливая кошачья голова, ноги прижимала огромная коробка черт–те с чем. Эта «соседка» громко болтала с другой такой же бабулей, только в старых джинсах жутких размеров. Вот и представьте теперь себе, каково это — ютиться в уголочке на скользкой скамье электрички, придавленным двумя нехилыми бабами, в жару 32 гр., а вокруг такая вонь, шум, духота–а–а… Блин, и даже окно открыть нельзя — разорвут, у них же котик простудится, или еще чего нибудь отморозится. Две хорошенькие длинноногие девчонки лет 13–15, рыженькая и беленькая, перешептываются напротив меня, стреляют глазками, хихикают над моими драными джинсами и покоцаной футболкой. Облизывают с интересом пара синих и пара зеленых глаз мой пыльный джинсовый «бэг» с пиратской нашивкой, цепак с анархией, 3 булавки в ухе под драным хайром, тертые кеды. Ухмыляются, поспешно отворачиваются, поймав мой ответный взгляд. Смешно малолетним кискам, что «Punks not dead»! Наконец мне надоедают эти гляделки, и я достаю видавший виды плеер, затыкаю уши «Сектором Газа». Захлопываю веки и тащу–у–у-сь! И в прямом и в переносном смысле. Да сколько же мне еще ехать?! Час назад я влез в этот долбаный электровоз, значит, свои тощие ноги я вытащу на воздух только через 40 минут. Ох, дожить бы! Может, покурить пойти? И пить так охото, горло скребет прогорклый, влажный, липкий так называемый, воздух… Начинает подташнивать, спину и то, что ниже ломит:

— Здрасть, а Света дома?

— Нету ее, гулять ушла!

— Как — гулять?! А… а с кем

— Да не знаю я, черт бы вас всех пробрал, ухажеры!

Вот блин, даже и дверь не открыла! А сказать бы, я грубил, хамил, гадил бы тут под дверь! Так ведь нет! Тихий, вежливый мальчик. В косухе и грязных джинсах. С хайрами до лопаток. Но ведь косуха–то — новая, и хайры резинкой стянуты. А джинсы… ну, не отстирываются они. Харлею его байк надысь до двух ночи майстрячили. Легче, правда, не стало — только доколбасили его нафиг — еще бы, под «Sex Pistols» и портвейн–с–паленойводярой+пиво много наладишь! Приполз на бровях в пять утра… Влада меня порезала на ремни. Но я усиленно блевал в объятиях «белого друга», прикидываясь настоящим панком, и ее визги–писки долетали до надорванных металлом ушей урывками, между спазмами, помогая очистке организма — и на том спасибо! Когда я с превеликой натугой сполз к обеду, она швырнула в меня мазутно–бензиново–спиртовые штаны:

Популярные книги в жанре О любви

Маседонио Фернандес

Танталиада

Мир создан в наказание Танталам.

Сцена первая. Забота о травинке

Убедившись, что способность любить, малейшее теплое чувство, как ни пытался он их вернуть, покинули его окончательно, и мучась этим своим открытием, Он долго ломал голову и в конце концов решил: пусть новое воспитание чувств начнется для него с заботы о беспомощной былинке, хлопот о жизни почти ничтожной, последних крох ласки, в которых не отказывают никому.

Попов Андрей

Как хорошо...

Он лежал на диване и страдал. Hет, у него ничего не болело, вернее уже ничего не болело. Лекарства сработали как положено, и теперь Он чувствовал себя здоровым, но пустым. Он был не из тех людей, которые вот так проводят выходные на диване. Это, были первые выходные за много лет, которые Он провел в полном безделье. По телевизору показывали какой-то смешной фильм, Он много раз пытался сосредоточиться на сюжете, но всякий раз быстро терял ниточку сценария, картина казалась невероятно скучной. В который раз Он подумал, вот американцы, дефективная нация, смеются там, где не смешно. Hо дело было вовсе не в американском кинематографе... Он приметил ее в первый же день установочной сессии. Тихая, хрупкая, красивая и с прыщами. Он так и не понял до сих пор, почему обратил на нее внимание, но то, что приметил, это точно. А потом Он, как самый старший в группе, сговорил народ обмыть окончание сессии. Сам купил на всех пива, орешков. Они тогда толпой человек в десять долго сидели в чужом дворе на лавочке. Как всегда Он был центром компании. Она сидела на краю и часто вставала, много говорила и, явно гордилась, своей принадлежностью к журналистике. Он же, как журналист со стажем, смотрел на это свысока. Когда расходились, Он записал телефоны всех. Она своей рукой вывела в его ежедневнике имя, телефон и фидошный адрес, что само по себе уже необычно. В субботу Он просидел весь день дома и ждал ее звонка. Hакануне Она впервые пообещала, что сходит с ним на прогулку. Пусть даже в безлюдный парк. И встретится, договорились в укромном месте. Hо Он необычайно был рад. В их бурных отношениях явно назревал упадок, а этого Он боялся больше всего. И вот такой поворот, о котором так мечтал. Он уже представлял, как они вдвоем, держась за руку, бродят по тихим аллеям зимнего леса, как расскажет ей что-то интересное, а Она, обычно молчаливая, разговорится и тоже станет говорить, говорить, говорить всякую чушь, которую ему так приятно слушать. Он сам не найдет достойной темы и поддержит ее бессмысленный рассказ. Они будут долго ходить, пока не заблудятся. Он, как настоящий мужчина, выберет единственно верную тропу, и они заблудятся еще больше. О, как Он мечтал заблудиться с ней в лесу. Конечно, они найдут дорогу. По пути забредут карьеры. Когда-то много-много лет назад здесь добывали гранит, а сегодня - это любимое место отдыха всех горожан. Ребенком, Он очень часто приходил сюда на лыжах. Hа самом деле Он знает этот лес как свой дом, но специально заведет ее в такую глушь, что покажется, что они заблудились. А еще Он подшутит над ней, а Она, сделает вид, что обиделась, легонько толкнет его, от чего Он рухнет плашмя в самый глубокий сугроб. О, нет! Такого ни один мужчина не простит! Он догонит ее и закопает в снегу. Они будут валяться как маленькие дети, смеяться и визжать от восторга. А потом Он ей скажет: "Малыш, я люблю тебя". Она преданно посмотрит ему в глаза, но, как всегда, ничего не ответит... Сто раз Он подходил к телефону, чтобы проверить, работает ли. Тот работал. Скучно и спокойно гудел. Весь день Он не находил себе места. Если до обеда еще на что-то надеялся, то после все понял, но все равно ждал. И опять подходил к телефону, проверял его. Телефон работал исправно, но никто не звонил. И судя по всему, не собирался звонить. Вечером, часов в семь Он пошел прогуляться, пешком побродить по улицам, покурить. Дома Он никогда не курил, хотя дело вовсе не в этом. Hе смог больше ждать, не смог больше терпеть. Забрел в маленький магазинчик, в котором работал когда-то, а там "Праздник урожая", или попросту, народ обмывал премию. Оставайся, говорят, выпей и вообще у нас, мол, весело. Там действительно было весело. Компания интересная, все свои. Первая мысль, которая пришла к нему, что если останусь, а вдруг звонок, и то, что я жду, произойдет без меня? Просто ужас объял. Hо Он сдержался и остался. Пили водочку, наливая в баночки из-под фотопленки. Потом ходили за водкой и продуктам еще раз и опять пили. Hо каждые пять минут, Он звонил домой и проверял автоответчик. Бездушный аппарат всякий раз отвечал, что сообщений нет:

Настя Разумова

Вьюрок

Есть такая девочка. Маленькая, яркая, юркая. Hи то белочка, ни то лисенок. Улыбка до ушей и нос-картошкой. С тонкими ногами и руками. С большими коленками. Вьюрок. Угловатая. Добрая. Яркая. Ее увидел художник. Он понял, что она - одна такая. Она не просто так, а живет. Он сказал: - Вьюрок, пойдем гулять по рельсам. Она пошла. Он большой и неуклюжий. Он давно разочаровался в жизни. Он понял людей, и теперь ему скучно. Перестал рисовать. Закнул свой плащ и мольберт. Для него все просто: есть Человеки, а есть человечки. Вторых больше. Первые встречаются редко. Он был стар, мудр и безнадежен. Он уже очень давно не рисовал. Hо все еще считал себя художником. Он увидел ее.

Полина ШАХОВСКАЯ

Чувство древнее, как мир

Уже само название книги Полины Шаховской предваряет ее основной сюжет - это книга о любви. Имена знаменитых возлюбленных звучат как музыка: Нефертити и Эхнатон, Аспазия и Перикл, Клеопатра и Цезарь, Мария Валевская и Наполеон Бонапарт... В жестоком мужском мире жили и осмеливались любить, поплатившись за свою любовь, Мария Стюарт, Мария-Антуанетта, Елизавета Тараканова, Анна Павлова... Это книга о тех, кто, несмотря ни на что, сохранил в себе это чувство - древнее, как мир.

Елена Шерман

Новые рассказы о любви

ИЮЛЬСКИЕ РОСЫ

Отгорел жаркий, бесконечно долгий июльский день, и на изнуренную зноем землю упала долгожданная прохлада. Вечер окутал синевой спеющую ниву и скошенные зеленые луга; в зеркальной глади медленных речных вод отразились первые звезды. На пыльных сельских улочках постепенно стихали дневные звуки. Разбежались по хатам заигравшиеся загорелые ребятишки, хозяйки, позвякивая ведрами, вернулись в дома после вечерней дойки; скрипнула калитка за тяжело ступающим запоздалым хозяином, усталым после дневных трудов. Минул час, и в хатах стали гаснуть огни: после ужина пришло время сна. Лишь одна юная парочка у плетня все не хотела расстаться, шепчась о своем заветном, милом, зеленом, да деревенский пьянчужка, возвращаясь спотыкающимся шагом домой, к гневу женушки, бормотал вполголоса какую-то песню, путая и мотив, и слова; но вскоре смолкли и эти голоса, и наступила тишина.

Елена Шерман

Тысяча рублей

История из интеллигентской жизни

Время действия: середина 1980-х гг.

Действующие лица:

- кредитор, Иван Сергеевич, доцент;

- должник, Михаил Андреевич, профессор;

- Татьяна Петровна, жена Ивана Сергеевича

- Любовь Георгиевна, жена Михаила Андреевича.

Иван Сергеевич

Возможно, я не прав, а права Таня, но чем больше я думал обо всем этом, тем сильнее мое убеждение, что в этом деле виноватых нет. Я не мог не занять деньги лучшему другу, он был вполне прав в своем нежелании никому (в том числе своей благоверной) говорить о крупном займе у подчиненного, а Люба, несчастная женщина, всегда была чуть жадновата и... Впрочем, наверно, надо все-таки изложить обстоятельства дела в хронологическом порядке.

Татьяна Сибара

Hочь. (Одиночество)

По темной улице, цокая каблучками, медленно шла девушка. Одинокая девушка.

Ее взгляд был обращен куда-то в саму себя. Она шла медленно, чуть наклонив голову.

Она остановилась лишь на мгновение, для того, чтобы снять резинку, туго связывающую ее волосы. Свободные, они упали на ее плечи. Она взъерошила волосы руками и улыбнулась, почувствовав радостную легкость. Только глаза...

Ее глаза все равно остались грустными. Черные, глубокие - они удивляли и привлекали, но в них всегда светилась такая тихая, щемящая тоска.

Поднимаясь по лестнице, Алиса нащупывала зажатый в руке ключ. «Тот самый ключ… У него было все то же погнутое кольцо, они его не заменили». Только она закрыла за собой дверь и отбросила назад маленькую креповую вуаль, то сразу почувствовала знакомый запах квартиры. Тридцать — сорок сигарет, выкуривавшихся ежедневно в течение многих лет, окрашивали, пропитывали всю мастерскую, прокоптили ее стеклянную наклонную крышу.

Тридцать — сорок окурков, раздавленных в бокале из черного стекла, свидетельствовали, сколь упорна была привычка. И бокал из черного стекла все еще был здесь! За тридцать лет кое-где побитый, потертый, пришедший в негодность. Но все же черный бокал цел. Кто же здесь сменил духи? Коломба или Эрмина? Не задумываясь больше над этим, она машинально «втянула в себя живот», чтобы протиснуться между кабинетным роялем и стеной, затем по привычке оригинальным способом, то есть амазонкой, села на обитую кожей спинку дивана, опрокинулась и скатилась на сиденье. Но маленький флажок из крепа, который украшал ее траурную шляпку, зацепился за край партитуры и повис на полпути. Алиса с усталым видом наморщила нос и лоб и поднялась. В стенном платяном шкафу, устроенном в скошенной части мансарды мастерской, она сразу же нашла то, что искала: горчичного цвета костюм: однотонную юбку и трикотажную блузу с зеленым рисунком, которую она тоже понюхала. «Чья? Эрмины или Коломбы?..» Она проворно сбросила свой черный жакет и юбку, спокойно надела платье из джерси, затянула молнию и завязала на шее шарф блузы. Сестры Эд не были близнецами, но были одинаковыми и похожими друг на друга своими прекрасными крупными фигурами, для которых когда-то были впору костюм на двоих, шляпка на троих, одна пара перчаток на четверых. «Противный черный цвет!» Алиса собрала свою одежду, спрятала ее в шкаф и тщетно стала искать сигареты. «Из всех троих никто не догадался оставить мне хотя бы одну!» Она вспомнила, что из троих осталось только две. Бизута, младшая, неудачно вышедшая замуж, вела съемки слегка романтических документальных фильмов у берегов Маркизских островов. Ее муж снимал, Бизута ставила сценки с аборигенами. Полуголодные, так как денег заказчика, которого преследовали неудачи, едва хватало, они влачили освещенную солнцем нищенскую жизнь, переезжали на торговой шхуне от «океанского рая» «на остров мечты». Об этом свидетельствовал лист картона, прислоненный к трубе холодной плиты и весь увешанный моментальными фотографиями: Бизута на коралловом острове, Бизута в короткой пляжной юбке, с развевающимися волосами и увенченная тиарой из цветов, Бизута, размахивающая рыбой… «Она очень худа, естественно. Все это бесконечно грустно… Если бы я была тогда дома. И надо же было, чтобы она вышла замуж, когда Мишель и я отсутствовали. Это случается иногда в доме, когда буфет особенно пуст и оставались только крошки табака в глубине карманов. Такая прелестная Бизута прилепилась к какому-то поношенному Буттеми… Идиотка…»

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Экспериментальный препарат нексус-5, созданный с помощью нанотехнологий, таит в себе невероятный потенциал. Программа загружается человеку в сознание — и перед нами другая личность. Он обаятелен, как Дон Жуан, раскован, как порноактер; в реакции, силе и ловкости не уступит самому Брюсу Ли. Заоблачный уровень интеллекта, фантастическая память, возможность телепатической связи с другими счастливчиками, получившими доступ к чудо-препарату.

Каждая новая версия нексуса дарит новые возможности, и нексус-5 — это уже совершенно иная форма существования, в которой сверхчеловек сохраняет лишь внешнее сходство с прежней оболочкой.

Нексус-5 опасен и законодательно запрещен. Но что такое закон для сверхчеловека, которому открылись горизонты нового бытия и безграничной свободы?

В сборник современного белорусского автора Натальи Костюк вошли цикл "Детдомовские рассказы" и рассказ "Про любовь". Объединяет их общая идея — во что бы то ни стало исполнение каждым человеком одной из главных Божиих заповедей: "Возлюби ближнего своего, как самого себя". Делать это бывает очень трудно, так как не по силам подчас любить того, кто причиняет боль, не по силам прощать обиды. Но только такая любовь способна очистить и спасти душу, привести ее к Богу.

В маленьком белорусском городе Кобрине, где всякая пядь земли вместо газонов рачительно возделана под огороды, немногочисленные горожане знают друг друга почти что наперечет. Уму непостижимо, как смогла сохранить своё инкогнито окраинная пыльная улочка Спортивная, замысловато петляющая по–над речкой Мухавец. Мало кто в городе знает о ее существовании вдоль бесконечной череды крашеных деревянных домиков и аккуратных огородиков перед ними.

Коротка и неблагодарна память людская. Улочка знавала когда–то лучшие времена, а жители ее всегда славились смешливым нравом и умением обнаружить для себя пользу в том, до чего никто другой ни в жизнь бы додуматься не смог. Правда, теперь уж нипочём не припомнить того шутника из местных, кому первому взошло на ум назвать кривую сонную улочку Спортивной. Зато сохранилось устное предание о Мухавце. По уверениям старожилов, он был назван так потому, что в здешних широтах никогда не водилось ни мух, ни даже овец. Что самое интересное, это — сущая правда. Испокон веков на улочке водились только огороды. Но, батюшки мои — какие!

Пятнадцать ребятишек из детского дома в белорусском городке Кобрин — такова большая семья воспитательницы и филолога Натальи КОСТЮК. Ее рассказ о том, как брошенные дети учатся правильно говорить по-русски (у большинства диагноз — «общее недоразвитие речи»), познают наш недобрый мир, нашу общую историю, находят новых родителей и свою новую родину, делают первые шаги в Православии…