Анданте кантабиле

Анданте кантабиле

Александр Шленский

Анданте кантабиле

Жизнь - это экипаж о двух колесах, из которых одно - колесо Сансары, а второе - колесо Фортуны. Экипаж этот есть не что иное как твоя погребальная колесница, в которую ты впряжен как бельгийская лошадь в артиллерийскую повозку. Неведомо зачем, неизвестно для чего, но ты должен усердно тащить ее от места твоего случайного рождения к вратам твоей никого не волнующей смерти. Пока есть силы налегать на постромки, колеса медленно крутятся, и скорбная повозка со скрипом тащится вдоль разбитой в пух и прах жизненной дороги, обочина которой густо покрыта обглоданными высохшими костями незрелых суждений, изжеванными фактами, вперемежку с едким, зловонным навозом житейских неудач и рвотными массами разочарований.

Другие книги автора Александр Семёнович Шлёнский

Действие происходит в середине 21 столетия. Некая таинственная сила прибывает на Землю чтобы спасти этот уникальный мир от экологической катастрофы, вызванной деятельностью человека. Прежде всего она изымает души из тел большинства населения планеты и сохраняет в неактивном состоянии чтобы в будущем снабдить их более совершенными телами. Бывший сельский учитель химии и физики Евгений Мякишев отправляется на озеро на рыбалку. Там его съедают рыбы-мутанты, созданные внеземными силами, и его душа становится частью их коллективного разума. После этого озеро начинает общаться с местными жителями используя Женьку Мякишева в качестве аватара. С этого момента местные жители и внеземной разум начинают узнавать всё больше друг о друге. У жителей деревни не хватает образования чтобы углубить взаимопонимание, а Женька Мякишев не может покинуть озеро в поисках уцелевших учёных без риска нечаянно разрушить всю планету. Бывший разведчик Толян, его брат Лёха, сестра Машка, односельчанин Василий и капрал армии США Дуэйн Робинсон, присланный наблюдать за радиационной обстановкой, берутся помочь внеземному разуму понять людей чтобы дать им возможность жить бескофликтно и счастливо.

Погожим октябрьским ранним вечером студент медицинского института Миша Шляфирнер вышел со стадиона «Буревестник», окончив занятия по физкультуре. Из трех часов занятий первый час был посвящен обязательной разминке, прыжкам в длину с разбега в яму с влажным песком, отжиманиям от асфальта на счет, подтягиванию на перекладине и бегу с ускорениями. Зато в течение двух оставшихся часов ребята всласть, до изнеможения пинали тугой футбольный мяч и гоняли его по огромному стадиону, залитому косыми лучами октябрьского солнца. Часть ребят осталась на стадионе, ожидая своего тренера: у них по расписанию была тренировка по легкой атлетике. Это были спортсмены, для которых побегать на обычном занятии по физкультуре было не более утомительно, чем прочим студентам сбегать в пивную. Побегав на благо физкультуры, эти крепыши собирались теперь побегать во славу советского спорта. Остальные студенты ушли в раздевалку, залезли под сомнительный душ, температура которого не располагала ни к одной лишней секунде стояния под ним, оделись, и распрощавшись, разбрелись со стадиона, кто домой, а кто в общежитие, заменявшее им дом. Первых ждал дома родительский борщ и гречневая каша с мясной поджаркой, а вторых – вечные студенческие бутерброды, неизменный чай из плохо отмытой кружки, а ближе к вечеру кое-что и покрепче. Однако студент-второкурсник Михаил Шляфирнер, поступивший в институт с первой попытки, был образцовым юношей из интеллигентной семьи, и в свои восемнадцать лет ни разу не пробовал напитка крепче жигулевского пива.

Александр Шленский

Я больше не летаю во сне

Я больше не летаю во сне, и наверное никогда не полечу.

В детстве я летал во сне очень-очень часто, почти каждую ночь. Мои полеты почему-то всегда происходили в какой-то школе, не в нашей, но очень похожей на нашу. Эта школа была совершенно пуста, и когда я шел по ее коридорам, всюду порхало и трепетало эхо от моих шагов. Я летал по пустым рекреациям, по актовому залу, залетал порой в спортзал, где был высокий потолок, и на этом огромном потолке были вкривь и вкось прилеплены грязные светильники с пыльными люминесцентными колбами, а еще висели деревянные кольца, похожие на большие бублики, и толстые лохматые канаты...

Александр Шленский

Антимир

(рондо с погружением в Ад)

Жизнь - это штука прекрасная и удивительная! Так много в ней замечательных вещей - во дворе поют птицы, растут цветы на клумбе, и у каждого цветка свой аромат и свое неповторимое очарование. Так много всего интересного и на улице, и в городе, и за городом, за ближней речушкой и за дальними морями... А сколько восхитительных и таинственных вещей существует на Земле, в Космосе, во Вселенной! Просто дыхание перехватывает от восторга - стоит только немного напрячь воображение. Вот например, взять такую восхитительную вещь как Антимир.

Александр Шленский

Миг вечности

Одного мудреца спросили: что есть вечность? И он ответил: "Я не знаю, что такое вечность, но представляю себе один миг вечности". Его попросили объяснить, что есть миг вечности. И он сказал так: "Вы видите Луну? Вообразите себе столб из алмаза высотою от нас до Луны. А потом вообразите ее ее, что каждый день садится на вершину столба некая птица и чистит свой клюв об алмаз. Она при этом слегка стирает столб, не правда ли?.. Так вот,продолжал мудрец, - когда птица опустится до земли, источив весь столб, это и будет миг вечности".

У Тэффи есть один прелестный рассказ о том, какую роль в нашей жизни играют вещи. Героиня этого рассказа купила себе весьма смелое и легкомысленное платье. Купила не со значением, а просто так, по случаю. Но надев его и взглянув на себя в зеркало, она неожиданно почувствовала нечто новое в себе, чего никогда раньше не замечала. Вскорости, фривольный предмет туалета направил стопы своей хозяйки по неверному пути. Руководствуясь его коварными советами, она неожиданно для себя зафлиртовала с другим героем рассказа, нечаянно изменила мужу, а муж с ней незамедлительно развелся… Жизнь бедной женщины оказалась разбитой вдребезги из-за случайной, пустяковой покупки.

Конец августа — сентябрь месяц. Вода в реке не совсем еще остыла, а воздух, особенно под утро, становится прохладным, поэтому туманы в это время — вполне обычное явление. Так и на этот раз рано утром, когда было недостаточно светло, опустился туман. Берега, чьи нечеткие контуры только начали было прорисовываться из ночной тьмы, окончательно утонули в этом густом молоке.

Мы шли обычным транзитным рейсом с севера в порт с порожней учаленной в кильватер баржей под толканием, иными словами — с баржей, которая своей задней частью (кормой) была прикреплена к носу нашего судна. Совсем недавно я заступил на очередную вахту, сменив судоводителя, дежурившего до меня. Обычно эта процедура проходит несколько растянуто. Коллега, вместо которого я встал за штурвал, уходить на отдых в каюту сразу не собирался. И — как бы находя особую привлекательность в оттягивании долго ожидаемого удовольствия — некоторое время находился рядом со мной в рубке. Это было в порядке вещей. Через некоторое время туман сгустился до того, что совершенно невозможно было ориентироваться в навигационной обстановке: не было видно ни береговых створов, ни бакенов, которые обозначают и ограничивают судовой ход от правого до левого берега. Дальнейшее продвижение решили прекратить, и я ушел за белый бакен вправо, ближе к левому берегу. Условным звонком вызвал вахтенного рулевого моториста из машинно-котельного отделения. Он сбегал на нос баржи к брашпилю (это якорная лебедка) и бросил один из двух имеющихся якорей. Течение в этом месте было довольно сильное, поэтому, прежде чем нам удалось заякориться, пришлось изрядно вытравить цепь. Мы встали. Моторист вернулся в МКО. А я, как это было и положено, остался продолжать свою вахту в рубке. Напарник все еще находился рядом. До этого нам пришлось обсудить подробности его ночной вахты, а затем за разговором обо всем — перейти на тему с некоторым оттенком мистицизма. Обстановка соответствовала такого рода разговору. Ночь. Полное отсутствие людей, обостренное чувство удаленности от человеческих мест обитания… все это привело к тому, что мы, незаметно для самих себя, как это ни смешно, настроились на лирически-мистический лад. В такие минуты человек становится особенно чувствителен, реагируя на малейший эмоциональный всплеск.

Александр Шленский

Граната и браслет

Я живу в большом доме, и у нас большой двор. Летом у нас во дворе много зелени, а зимой много снега. А еще много у нас во дворе заборов, гаражей, всяких беседок и сараев. Есть даже большой, ржавый турник с лесенкой сбоку, но на нем никто не подтягивается. А еще у нас во дворе часто бывают бомжи. Они молча приходят с грязными замусляканными сумками и большими мятыми пакетами, ищут что-то в помойке с суровыми, сосредоточенными лицами, раскладывают найденное по сумкам и пакетам и идут дальше неторопливой, пошатывающейся походкой. Один бомж раньше был нашим соседом. Звали его Николай Николаевич Палтусов, и работал он профессором на кафедре философии в каком-то институте. Профессор был странноватым человеком. Раза два он надолго пропадал - месяцев на несколько. Соседи поговаривали, что он в это время лечился в психбольнице. Когда от него ушла жена, он продал свою квартиру и мебель, надел старое драное пальто, отрастил щетину и стал бомжом.

Популярные книги в жанре Современная проза

БИЛЛ НОУТОН

«СЕСТРА ТОМА»

Однажды дождливым будничным утром, когда мне было пятнадцать лет, я надел свой старенький выходной костюм и отправился в Болтон, на улицу Монкриф, чтоб поступить матросом в военный флот. Уходя, я поцеловал плачущую маму, но ее слезы расстроили и меня — так что, шагая в толпе рабочих, спешивших попасть на текстильные фабрики до гудка первой смены в семь сорок пять, я и сам с трудом удерживался от слез.

Утро рано опустилось на Борей в d -Возничих, но рождалось в мучениях. В визге, шипении, плаче. Плача. Плача.

Едва звёзды начинают увядать, а первые волны огня уже мчатся над бесплодным, ледяным плато. Валуны теряют свою ледяную мантию, которая сменяется тонкой паволокой расплавленного камня. Синевато–красное пламя падает на лёд и убегает сквозь него, разрывая трещины, испускающие пар. Длинные струи пламени устремляются на несколько миль ввысь. И там, изгибаясь дугой, они вновь обрушиваются вниз в раскалённый огненный водоворот. Вершины ледяных пиков нежно сплавляются в массивные груды пылающего шлака, обёрнутого ореолом из багрянца, синевы и золота.

И всегда поражался тем неустрашимым авторам, которые беспечно ездят на метро или отправляются в поход по окрестным кабакам, имея при себе рукописи своих шедевров, не запасшись даже вторым экземпляром. Рукописи при этом, разумеется, теряются — их оставляют холодной ночью под неоновыми лампами кафе-мороженого где-нибудь в Нью-Йорке, или они вываливаются из багажника велосипеда, на котором автор с первыми лучами солнца — а кругом кукуют кукушки — едет домой, выскользнув из постели подружки, которая теперь спит, потому что вся книга была ей зачитана вслух, перед тем как они оба наконец отправились на седьмое небо, куда нам, смертным, путь заказан. Ни одну из этих рукописей найти не удалось по сей день, и нам остаются лишь воспоминания о чем-то стократ более чудесном, чем все написанное этим автором когда-либо и не потерянное.

НИКОЛАЙ ЕЛЕНЕВСКИЙ

Мытари и фарисеи

Роман

У входа в здание штаба, рядом с огромной жестяной урной для мусора, в специальной рамке под туго натянутой леской висело объявление. Написанное размашисто, красной краской начальником полкового клуба гвардии капитаном Ерохиным, оно сообщало: «Сегодня состоится офицерское собрание в поддержку политики, проводимой Президентом СССР Михаилом Сергеевичем Горбачевым.

Памяти друга и наставника

киносценариста Михаила Лебедева

Месть в стиле «техно»

- Куда ж ты прешь, урод! — завопил Виктор, изо всей силы упираясь в педаль тормоза. «Урод», похоже, тоже усердно тормозил, потому что машины остановились, едва не касаясь бамперами. Виктор выскочил из машины, намереваясь высказать нарушителю, все что думает и о нем, и его родственниках по всем линиям. У того, видимо, были схожие намерения…

Уже стоя в очереди в кассу, Виктор в очередной раз пробежал глазами мятый листочек со списком необходимых покупок.

- Сахар взял, сметану тоже, сыр есть… — бормотал он. — О! А батон?! Черт, батон забыл…

Обернувшись, он попросил расфуфыренную даму, стоявшую за ним:

- Я быстренько смотаюсь и вернусь, хорошо?

Та в ответ лишь высокомерно наклонила голову, не удостоив слова. Чертыхнувшись про себя, Виктор все же решил не учить ее хорошим манерам и рванул обратно, в клубящееся человеческое столпотворение.

Основанная на реальной истории семейная сага о том, как далеко можно зайти, чтобы защитить своих близких и во что может превратиться горе, если не обращать на него внимания.

Атлантик-Сити, 1934. Эстер и Джозеф Адлеры сдают свой дом отдыхающим, а сами переезжают в маленькую квартирку над своей пекарней, в которой воспитывались и их две дочери. Старшая, Фанни, переживает тяжелую беременность, а младшая, Флоренс, готовится переплыть Ла-Манш. В это же время в семье проживает Анна, таинственная эмигрантка из нацистской Германии. Несчастный случай, произошедший с Флоренс, втягивает Адлеров в паутину тайн и лжи – и члены семьи договариваются, что Флоренс… будет плавать вечно.

Победитель Национальной еврейской книжной премии в номинации «Дебют». Книга месяца на Amazon в июле 2020 года. В списке «Лучших книг 2020 года» USA Today.

«Бинленд превосходно удалось передать переживание утраты и жизни, начатой заново после потери любимого человека, где душераздирающие и трогательные события сменяют друг друга». – Publishers Weekly.

Морган Грант и ее шестнадцатилетняя дочь Клара больше всего на свете хотели бы, чтобы в их доме царили любовь и взаимопонимание. Достичь этого можно, если Морган наконец отпустит дочь от себя, перестанет контролировать и даст ей дышать полной грудью. Им все тяжелее находиться рядом, но Крис, отец Клары, помогает им в решении конфликтов. Пока однажды он не попадает в страшную аварию, которая переворачивает их мир с ног на голову. Сможет ли общее горе склеить их семью?

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Александр Шленский

Безобразие и Внутренний протест: психопатологический анализ

Разнообразные проявления однообразия вызывает скуку и внутренний протест.

З.Фрейд

Разнообразие порождается однообразным предъявлением разнообразных вещей или же напротив, многообразным предъявлением однообразных вещей.

Однообразие появляется в результате однообразного предъявления однообразных вещей или же напротив, разнообразного предъявления разнообразных вещей в таком количестве и с такой скоростью, что исчезают всякие различия.

Александр Шленский

Бред с хвостом и без хвоста

У кошки четыре лапы с острыми когтями и хвост. У собаки четыре лапы с тупыми когтями и тоже хвост. У пони четыре ноги с копытами и опять же хвост. У белой крысы тоже четыре ноги и голый розовый хвост. У табуретки четыре ножки, без когтей и без копыт, и обратите внимание, никакого хвоста нет и в помине. И почему-то никто не замечает этой вопиющей несправедливости.

Все с хвостами, а табуретка - без хвоста!

Александр Шленский

Бухгалтер, паук и всеведущий Господь

Пожилой, верующий в бога бухгалтер Никодим Антонович Пухов сидит напротив своего компьютера и вводит серийные номера поступивших на склад комплектующих деталей, другими словами, приходует товар, поступивший на склад. Бухгалтерия 1С - скверная программа, работает медленно, со скрипом. Никодим Антонович даже слышит этот скрип физически, ушами. Совершенно омерзительный, отчаянный скрип, выматывающий душу. Скрип-визг, скрип-крик, скрип-вопль о помощи умирающего лютой смертью существа.

В один из ненастных осенних вечеров, мрачных, как профессия патологоанатома, в Курпянском Государственном Медицинском Университете (который в советские времена, как и многие другие учебные заведения, назывался скромнее, и был просто Курпянским мединститутом), читалась лекция по организации и тактике медицинской службы для преподавателей – офицеров запаса. Большинству из присутствующих было не более сорока лет, и они окончили этот же Курпянский мединститут лет десять или пятнадцать назад, ухитрившись всеми правдами и неправдами прибиться к какой нибудь кафедре, вместо того чтобы лечить в провинции пролетариат от трудовых увечий (из которых главным несомненно было хроническое отравление суррогатами алкоголя).