Алхан-Юрт

Бабченко Аркадий Аркадьевич родился в 1977 году в Москве. Окончил Современный гуманитарный университет. Журналист, в «Новом мире» печатается впервые.

До самого рассвета моросил мелкий противный дождь. Заложенное тяжёлыми серыми тучами небо было низким, холодным, и поутру солдаты с отвращением выползали из своих землянок.

…Артём в накинутом на плечи бушлате сидел перед раскрытой дверцей солдатской печурки и бездумно ковырялся в ней шомполом. Сырые доски никак не хотели гореть, едкий смолистый дым слоями расползался по промозглой палатке и оседал в лёгких чёрной сажей. Мокрое, унылое утро ватой окутывало мысли, делать ничего не хотелось, и Артём лишь лениво подливал в печурку солярки, надеясь, что дерево всё-таки возьмётся и ему не придётся в полутьме на ощупь искать втоптанный в ледяную жижу топор и колоть осклизлые щепки.

Другие книги автора Аркадий Аркадьевич Бабченко

Бабченко Аркадий Аркадьевич родился в 1977 году в Москве. Окончил Современный гуманитарный университет. Журналист, прозаик, издатель журнала «Искусство войны. Творчество ветеранов последних войн», работает в «Новой газете». Лауреат премии «Дебют», премии журнала «Новый мир» (2006, 2008), премии английского ПЕН-центра. Живет в Москве.

Угрешка. Полно плачущих женщин, парни, девчонки, все пьяные, в общем, проводы в армию. Один из парней — высокий и худощавый — обнимает невзрачную женщину в сером теплом платке. Она укутана, хотя на улице тепло, ранняя осень, бабье лето.

— Ну что, ты, мам, не плачь, — говорит Сидельников, обнимая женщину за плечи.

Женщина ничего не отвечает, только плачет.

Внутри Угрешки. Новобранцы стоят в строю. Это их первый в жизни строй, стоят криво, кто разглядывает армию, кто качается от алкоголя. Перед строем прохаживается здоровый десантник, рассматривает молодежь.

Что такое горы, может представить только тот, кто там побывал. Горы — это полная задница. Все, что нужно для жизни, — все на себя. Нужна еда — и ты под завязку набиваешь вещмешок сухпаем на пять суток, выкидывая оттуда все лишнее. Нужны боеприпасы — и цинк патронов и пол-ящика гранат ты рассовываешь по всем карманам, пихаешь их в кармашки вещмешка, в подсумки, вешаешь на ремень. При ходьбе они ужасно мешают, натирают пах, бедра, своим весом давят на шею… Свой АГС — станковый гранатомет — ты взваливаешь на правое плечо, а АГС раненого Андрюхи Воложанина на левое. Две ленты с гранатами для АГСа вешаешь крест-на-крест на грудь, как матрос Железняк в кино про революцию, а в свободную руку, если такая останется, берешь еще и «улитку» — коробку для ленты. Плюс палатка, колья, топоры, пила, лопаты и тому подобные вещи, необходимые для жизни взвода. Плюс вещи, необходимые лично тебе, — автомат, бушлат, одеяло, спальный мешок, котелок, пачек тридцать сигарет, смену белья, запасные портянки и т. д., и т. п. Всего получается килограммов семьдесят. И, когда делаешь первый шаг в гору, понимаешь, что наверх ты не залезешь ни за что, даже если тебя расстреляют. Но потом ты делаешь второй, третий шаг и начинаешь карабкаться, ползти, лезть наверх, поскальзываться, падать, снова лезть, зубами и кишками цепляясь за кустики и веточки. Отупев, ты все прешь и прешь, не думая ни о чем, — только следующий шаг, всего лишь один шаг…

«Мы воевали не с чеченцами или афганцами. Мы воевали со всем укладом этой жизни. Мы дрались против кривды за добро и справедливость. Каждый выпущенный в нас снаряд был выпущен в молодость этого мира, в веру в добродетель, в любовь и надежду. Желание изменить эту жизнь. Каждый снаряд попадал прямо в наши сердца. Он разрывал не только тела, но и души, и под этим огнем наше мировоззрение рассыпалось в прах, и уже нечем было заполнить образовавшуюся внутри пустоту. У нас не осталось ничего, кроме самих себя. Все, что у нас есть, — только наши товарищи. Все, что мы знаем о жизни, — это смерть. Все во что мы верим, — „нет выше той любви, чем положить живот свой за други своя“. Все, что мы любим, — только наше прошлое, призрачный мираж в будущем мире. Мы проиграли эту свою войну и сейчас зализываем в лазаретах раны. Но мы остались живы. А это значит, что операция „жизнь“ продолжается. Новая колонна уже ждет у ворот КПП. Все ли готовы к этому?»

«Мы воевали не с чеченцами или афганцами. Мы воевали со всем укладом этой жизни. Мы дрались против кривды за добро и справедливость. Каждый выпущенный в нас снаряд был выпущен в молодость этого мира, в веру в добродетель, в любовь и надежду. Желание изменить эту жизнь. Каждый снаряд попадал прямо в наши сердца. Он разрывал не только тела, но и души, и под этим огнем наше мировоззрение рассыпалось в прах, и уже нечем было заполнить образовавшуюся внутри пустоту. У нас не осталось ничего, кроме самих себя. Все, что у нас есть, — только наши товарищи. Все, что мы знаем о жизни, — это смерть. Все во что мы верим, — „нет выше той любви, чем положить живот свой за други своя“. Все, что мы любим, — только наше прошлое, призрачный мираж в будущем мире. Мы проиграли эту свою войну и сейчас зализываем в лазаретах раны. Но мы остались живы. А это значит, что операция „жизнь“ продолжается. Новая колонна уже ждет у ворот КПП. Все ли готовы к этому?»

Эта война стала самым главным, самым глупым и самым печальным событием уходящего года — и для России, и для Грузии, и для Южной Осетии. За свой фоторепортаж о войне в Южной Осетии наш военный корреспондент Аркадий Бабченко удостоен премии британского Frontline Club в номинации «Особое поощрение». Как говорится в аннотации, премия вручена за «выдающееся освещение войны» и «проявленную необыкновенную инициативу». Сегодня мы публикуем материал Аркадия Бабченко практически целиком (в дни войны в «Новой» печатались оперативные репортажи), прочитайте — поймете почему.

Редакция

Аркадий Бабченко

ВОЕННО-ПОЛЕВОЙ ОБМАН

В Чечне наступил мир, конца которому не видно

Война пахнет всегда одинаково - солярой, пылью и немного тоской.

Этот запах начинается уже в Моздоке. Первые секунды, когда выходишь из самолета, стоишь ошарашенно, лишь ноздри раздуваются, как у коня, впитывая степь... Последний раз я был здесь в двухтысячном. Вот под этим тополем, где сейчас спят спецназовцы, ждал попутного борта на Москву. А в той кочегарке, за "большаком", продавали водку местного розлива, с невероятным количеством сивухи. Кажется, все так и осталось с тех пор, как было.

«Мы воевали не с чеченцами или афганцами. Мы воевали со всем укладом этой жизни. Мы дрались против кривды за добро и справедливость. Каждый выпущенный в нас снаряд был выпущен в молодость этого мира, в веру в добродетель, в любовь и надежду. Желание изменить эту жизнь. Каждый снаряд попадал прямо в наши сердца. Он разрывал не только тела, но и души, и под этим огнем наше мировоззрение рассыпалось в прах, и уже нечем было заполнить образовавшуюся внутри пустоту. У нас не осталось ничего, кроме самих себя. Все, что у нас есть, — только наши товарищи. Все, что мы знаем о жизни, — это смерть. Все во что мы верим, — „нет выше той любви, чем положить живот свой за други своя“. Все, что мы любим, — только наше прошлое, призрачный мираж в будущем мире. Мы проиграли эту свою войну и сейчас зализываем в лазаретах раны. Но мы остались живы. А это значит, что операция „жизнь“ продолжается. Новая колонна уже ждет у ворот КПП. Все ли готовы к этому?»

Популярные книги в жанре Современная проза

– А что, не отдохнуть ли нам сегодня вечером? – сказал мой приятель Володя Гладких.

– Чего откладывать на вечер? – подхватил Семен Семенович. – Отдых – дело сурьезное; ежели ты вечером размахнешься отдыхать – гляди, и ночи не хватит.

Мы сидели под яблоней в саду у Семена Семеновича и пили водку на разостланном одеяле. Можно сказать, и не пили даже, а так – причащались от нечего делать, – на троих была одна бутылка, и та неполная. Время заполдни, жарынь. А ты сидишь в холодке, ветерком тебя обдувает, и ведешь приятные разговоры. В такое время тело млеет, а душа просится на свободу. Вот Володя и надумал: давай отдохнем по-настоящему, с размахом.

На открытом берегу речушки Петравки, впадающей в Оку ниже Касимова, хорошо сохранились земляные валы древней крепости. Они довольно круты, высоки; и когда подымаешься на вершину их по влажной траве, нога скользит, поневоле припадаешь на колено: трудно удержаться без палки. Крепость так хорошо посажена на местности, что с валов ее ничто не заслоняет широкого обзора, даже темный сосновый бор, лежащий за речкой, кажется отсюда кустарником. Одни говорят, что в этой крепости жил когда-то разбойник Кудеяр, а другие – старица Алена… «И вышки по углам стояли ажно до облаков». Все возможно – крепость могла быть надежной и для разинской вольницы под командой Алены, да и разбойничкам послужила бы: место для набегов выбрано удачно, – и Ока рядом, и старый большак поблизости. Есть где было погулять.

– Борь, а Борь! Купи мне флакончик одеколона опохмелиться. Я тебе дровами заплачу, – клянчил Звонарь.

– Иди к черту!

– Ну что тебе стоит заплатить каких-нибудь несчастных шестьдесят копеек? А дрова у меня сухие, мелкие – швырок! Березовые…

– На что ему твой швырок? У него в Москве газом обходятся. И жарят, и парят, – сказал Федот.

– На газу-то?

– На газу.

– Не бреши. Отопление, может, и произведешь газом. Потому как по трубам. А жарить надо на вольном огне. Выпусти его, газ, на волю да подожги… Что ж получится? Во-первых, воспарение. Улетучится, значит. И вонь пойдет. Газ – он и есть газ. Ничтожность то есть.

Как-то январским вечером ездили мы с Николаем Ивановичем Лозовым в Катон-Карагай. Шоссейную дорогу часто переползали острые снеговые змейки. В свете фар они казались грязновато-серыми. По Нарымской долине гулял ветер.

Но когда мы пересекли неширокую реку Катон, подъехали к селу, меня поразила мертвая тишина. Лиственницы, ели, тополя стояли недвижными. Отсюда, с просторной сельской площади, горы казались необыкновенно высокими, и были они рядом. Странно! Мы отдалились от них значительно, пересекли реку, спустились с более высокого берега в низину, вылезли из машины, и вот тебе чудо – горы стали ближе к нам, выше, грандиознее. И эта сказочная недвижность дерев, и влажный ропот незамерзающей реки, и близость далеких гор, заросших черной щетиной лиственниц и елей по самую грудь, а выше – заснеженных, мягких, ослепительно белых под сиянием огромной азиатской луны, – все это казалось нереальным и вызывало в памяти тысячи раз обсказанную и никем не виденную страну Беловодье.

– Ну и в чем твоя проблема? - спросил Мансур, когда ощутимо полегчало всем: и бутыли достоинством в литр, и Мансуру, и Носоглотке.

Носоглотка, шишковатый здоровяк, шмыгнул носом и потянулся за жиденьким пучком кинзы. Другую руку, которой он только что брал шашлык и макал его в острый соус, Носоглотка вытер о просторную бесформенную рубаху.

– Да не проблема даже, - ответил он, чуть растягивая слова.

– Но ты же сказал, что надо перетереть.

Я пишу это письмо сама знаешь почему. Не в том дело, что твоя мама оборвала портьеры, а в том, что набросилась на меня с холодным оружием, и это, не говоря уж обо всем прочем, показывает, что у нее нет ко мне ни капли уважения, а я ведь как-никак твой муж. В подобной ситуации я и собственную маму ударил бы, упокой Господи ее душу.

По-моему, ты упускаешь из виду, что я дипломированный химик, и не в том дело, что я пытаюсь дудеть, как говорится, в свою дудку, но не забывай, что мозгов у меня побольше, чем у всей твоей фермерской семейки, вместе взятой. Ты просила их приехать, не я. Потолковать за жизнь в кругу родных — пожалуйста, но терпеть побои в собственном доме — это совсем другое дело. Могло бы кончиться чем похуже, а не просто переломом бедра. Что мог я сделать против троих, особенно учитывая, что у них был твой ключ и они надеялись застать меня врасплох, спящим? Намазать пол вазелином — это был поступок не труса, но стратега. Согласен, мне и в голову не приходило, что уловка так хорошо сработает.

Сборник представляет разные грани творчества знаменитого «черного юмориста». Американец ирландского происхождения, Данливи прославился в равной степени откровенностью интимного содержания и проникновенностью, психологической достоверностью даже самых экзотических ситуаций и персоналий. Это вакханалия юмора, подчас черного, эроса, подчас шокирующего, остроумия, подчас феерического, и лирики, подчас самой пронзительной. Вошедшие в сборник произведения публикуются на русском языке впервые или в новой редакции.

Сборник представляет разные грани творчества знаменитого «черного юмориста». Американец ирландского происхождения, Данливи прославился в равной степени откровенностью интимного содержания и проникновенностью, психологической достоверностью даже самых экзотических ситуаций и персоналий. Это вакханалия юмора, подчас черного, эроса, подчас шокирующего, остроумия, подчас феерического, и лирики, подчас самой пронзительной. Вошедшие в сборник произведения публикуются на русском языке впервые или в новой редакции.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

В фантастическом времени, пространство которого пересекают трассы Дороги Миров, а на улицах Москвы можно встретить одновременно опричников Ивана Грозного и депутатов Госдумы третьего созыва, жил-поживал веселый вор и отчаянный авантюрист Христофор Гонзо. И вдруг его спокойная жизнь кончилась! Откуда ему было знать, что в девяти бутылках из украденного им с торгового межмирника ящика коньяка «Наполеон» томятся джинны-ифриты, могучие повелители молний и огненных дождей, разрушители гор и создатели пустынь?! Помимо своей воли воришка оказался в компании охотников за ифритами. Мало-помалу он из пленника превратился чуть ли не в самого активного охотника, ловкого, сообразительного, фантастически везучего, а главное – никогда не унывающего...

Александр Бачило

Простая тайна

Среди ночи под окном вдруг громко фыркнул невесть откуда взявшийся грузовик. Ровный гул мотора наполнил комнату, заставляя дребезжать посуду в шкафу. Хлопнула дверца кабины, и сейчас же кто-то забарабанил в дверь подвала. "Вот кретин", - подумал Игорь, вставая и нащупывая ногой тапочки. На балконе было довольно свежо. Ежась от ночного холодка, Игорь перегнулся через перила и громко сказал и темноту: - Эй, друг! Никто тебе не откроет - здесь подвал! Слышишь? Эта дверь давно заколочена, лет пятьдесят назад, наверное... Так что давай не топчи своим кабриолетом траву, а езжай домой и спать ложись! От двери отделилась размытая фигура и вышла на свет. Это был молодой парень в кепке и расстегнутой до пупа рубашке. Он с интересом разглядывал Игоря. - Заколочена, говоришь? Вот комики! Что же делать-то теперь? Выдергу бы, что ли... - Парень сдвинул кепку на нос и задумчиво почесал в затылке. Вдруг раздался, скрип, и на ступенях, ведущих к подвальной двери, заиграл тусклый, красноватый отсвет. - Что стоишь? - прохрипел кто-то шепотом. - Быстро разгружайся! Шофер кивнул и побежал к машине. Он забрался в кузов и стал скидывать на землю тяжелые ящики. На Игоря он не обращал больше ни малейшего вмиманик. Из подвала между тем выскочили какие-то люди и утащили ящики один за другим внутрь. Когда работа была закончена, шофер подошел к подвальной двери, и тот же хриплый шепот произнес: - В следующий раз, как приедешь, сразу начинай сгружать. Ломиться не надо. А тем более болтать. - Так я ж думал, раз он тут живет... - Кто живет? Где живет? Ты соображаешь, что говоришь? - А-а, ну ясно... Только ведь он смотрит. И слышит, наверное. Или ничего? - Тебя это не касается. Им займутся. В комнате за спиной у Игоря вдруг зазвонил телефон. Кому бы в такое время? Странно. А тут еще эти типы под балконом - о чем они болтают? Игорь нехотя вернулся в комнату, подошел к телефону и снял трубку. - Вампира вызывали? - прохрипел знакомый шепот. - Что? - едва вымолвил Игорь, у него перехватило дыхание. - А, испугался, верно? - прошептала трубка. - Ну шучу, шучу! Ты, кстати, почему не спишь-то? Поглядиди, ночь ведь на дворе! В эту пору добрые люди спят и сны видят. Усек? Действуй! Мягкая волна толкнула Игоря в грудь, он выронил трубку и попятился к кровати, на ходу проваливаясь в бездонную глубину сна. Где-то вдалеке проскрежетала и захлопнулась подвальная дверь...

Александр Бачило

Волшебник

Витя Свешников принадлежал к той категории людей, которые с детства слывут рохлями и чей богатый внутренний мир долго остается никем не оцененным и никому не нужным. Любимое развлечение этих достойных последователей знаменитого Иа-Иа - бесцельно бродить по улицам, горько усмехаясь своим мыслям и бросая по сторонам тоскливые взгляды. Именно этим и занимался Свешников в тот новогодний вечер, прогуливаясь вдоль шеренги общежитий университета, охваченных веселой праздничной лихорадкой. Мимо него сновали тяжело нагруженные снедью молодые люди и улыбающиеся девушки, из-под шубок которых выглядывали воланы карнавальных нарядов. Снег торжественно поскрипывал под их каблучками. Молодой, покрытый изморозью месяц с интересом глядел на росшую у дороги стройную елочку, которую кто-то украсил игрушками и серебряным дождем. Все веселились, все нескончаемым потоком шли друг к другу в гости, и только Свешников не был никуда приглашен. Его внимание привлек стеклянный зал на первом этаже одного из общежитий, где заканчивались последние приготовления к балу. Вспыхивали и гасли разноцветные прожектора, веселые огоньки гонялись друг за другом по ветвям елки. Сцена была заполнена инструментами и микрофонами, в глубине ее поблескивала ударная установка, напоминающая никелированный кофейный сервиз на двенадцать персон. Лохматый барабанщик задумчиво выстукивал какой-то сложный ритм, других музыкантов еще не было. "Конечно, - подумал Витя, - сейчас они замечательно повеселятся. Своей компанией. А такие, как я, им не нужны. Таких, как я, ведено не пускать". И он с тоской посмотрел на гранитные фигуры оперотрядовцев за стеклянными дверями общежития. Зал между тем постепенно наполнялся народом. Витя обратил внимание на красивую девушку, появившуюся из-за кулис. Она спросила что-то у лохматого ударника. Тот, не переставая постукивать, отрицательно тряхнул кудрями. Тогда девушка спустилась со сцены и направилась к выходу из зала, Свешников проводил ее печальным взглядом. "Вот ведь что делается!" - вскричал он мысленно и, засунув руки в карманы, принялся расхаживать туда-сюда вдоль стены общежития. Он теперь упивался страданием, размышляя о том, что эта прекрасная девушка, мелькнувшая "средь шумного бала" никогда не узнает о его, Свешникова, бренном существовании. Полный сарказма монолог, произносимый Витей в свой адрес, был неожиданно прерван: дверь, ведущая в холл общежития, открылась, и на крыльцо вышла та самая девушка, которая так поразила его воображение. Придерживая накинутую на плечи шубку, она озабоченно озиралась по сторонам, как будто ждала с нетерпением чьего-то прихода. Впоследствии Свешников никак не мог объяснить себе, что толкнуло его в тот момент к крыльцу. Он никогда не решился бы на такое, находясь в здравом уме и твердой памяти, но факт остается фактом - Витя подошел к девушке и сказал: - Вы, наверное, меня ждете? Тогда только ужас положения дошел до него, и чудом поборов в себе непреодолимое желание убежать. Витя со страхом ждал реакции девушки на эту избитую, пошлую, просто-таки неприличную фразу. Но она не обиделась и даже не удивилась. - А-а, вот и вы! - сказала она Свешникову. - Идемте скорее! Не успев еще толком осознать, что его с кем-то явно перепутали, Витя оказался в холле. Гранитные оперотрядовцы почтительно поздоровались с ним. В этот момент из зала появился бородатый субъект во фраке: - Марина, ну что, приехал? - закричал он, Девушка с улыбкой указала на Свешникова. - Ага, замечательно! - воскликнул бородатый, подлетая к Вите и тряся его руку. - Семен, если не ошибаюсь? А я - Леня. У нас все готово, твои вещи привезли еще утром, они в комнате у Турбннера, Марина покажет. Мы выделили тебе восемь женщин, хватит? Свешников сдержанно кивнул. - Не волнуйся, - продолжал Леня, - все будет в лучшем виде, свечи, звезды... Тумана не надо? - Нет, - ответил Витя. Тумана и так было достаточно, и он очень хотел бы хоть немного прояснить положение. - Тогда я запускаю представление, а ты иди переодевайся. Марина, проводи товарища и пулей назад!. В коридоре третьего этажа Свешникова ожидал новый сюрприз: он увидел группу девушек в восточных нарядах, созданных в основном из газовых тканей при похвальной экономии материала. Девушки плавно двигались в танце, держа в руках незажженные свечи. - Здравствуйте, - сказал Витя и осторожно пересчитал танцовщиц. Их было восемь. - Здравствуйте, маэстро! - ответили ему. Марина открыла дверь одной из комнат. - Вот здесь весь реквизит, - сказала она, - переодевайтесь, готовьте аппаратуру, перед вашим выходом мы пришлем людей. Витя вошел в комнату, и дверь за ним закрылась. В коридоре послышался тихий голос: "И-и раз, два. три, четыре, повернулись..." Девушки продолжали репетировать. Свешников огляделся. Это была обычная комната общежития, с тремя кроватями, с плакатами на стенах и учебниками на полках. Посреди комнаты стоял черный шкаф, или, вернее, сундук, поставленный на бок. Он был оклеен большими серебряными звездами. Рядом на стуле лежали такой же расцветки плащ и роскошная чалма, украшенная жемчугом и крупными, правда, сильно исцарапанными, бриллиантами. Все это окончательно прояснило ситуацию. Тот Семен, за которого выдавал себя Свешников, был, без сомнения, самодеятельным фокусником-иллюзионистом. Надо бежать, другого выхода нет, решил Витя. Он думал теперь только о том, как без шума выпутаться из этой истории. Для его бедной событиями жизни сегодняшнее приключение и так было слишком головокружительным. Но как бежать, когда за дверью его поджидают восемь девушек, весьма заинтересованных личностью "маэстро"? Можно, конечно, выйти в коридор, пробормотать что-нибудь вроде: "Вот что я еще забыл сказать!" - и с озабоченным видом направиться в сторону лестничной площадки. Да, но как объяснить то, что он, проторчав десять минут в комнате, так и не успел снять пальто? Это может вызвать подозрения. Кошмар! Взгляд Вити упал на расшитый звездами плащ. Хм! Это, пожалуй, идея... Взяв плащ, он подошел к зеркалу и набросил черную со звездами ткань поверх пальто. Прекрасно! Совершенно ничего не заметно! Витя засунул шапку за пазуху и вдруг увидел лежащую на кровати бархатную полумаску. Ага, это тоже кстати. Если меня еще не успели как следует рассмотреть, не стоит предоставлять им такой возможности... Пожалуй, и чалму стоит напялить для полноты картины. Положу потом все это в коридоре на подоконнике - найдут. Надев маску, Свешников взял со стула чалму и осторожно водрузил ее на голову. Вдруг что-то кольнуло его в затылок. Витя испуганно замер, чувствуя, чак стремительная холодная волна пробежала по всему телу. Радужные пятна заметались по комнате, предметы покрылись сверкающей паутиной, раздались приглушенные звуки чьих-то далеких шагов, сотни голосов, смех и шепот. Свешников вдруг ясно услышал дыхание человека, спящего в соседней комнате у противоположной стены. Через секунду все это прошло, но осталось странное ощущение, будто тело переполнено неведомой энергией. Витя встряхнулся, и с кончиков пальцев посыпались ослепительные искры. Он испуганно взглянул на дверь, и она, с треском сорвавшись с петель, вылетела в коридор. В дверном проеме показались удивленные головы. - В чем дело, что случилось? - спрашивали они. - И-извините, - сказал Витя дрожащим голосом, - техническая неувязка. В комнату вошли трое ребят в униформе. - Мы, собственно, за тобой. Ты как, готов? - Да-да, конечно, - выдавил Витя. Он вышел в коридор и склонился над поверженной дверью. К его изумлению, она совершенно не пострадала, хотя должна была открываться вовнутрь. - Чисто сработано, - сказал за спиной один из униформистов. Навесив дверь, они подхватили оклеенный звездами ящик и отправились в зал. Спускаясь по лестнице, Свешников с тревогой прислушался к себе, чувствуя, что в любой момент может снова произойти нечто невероятное. Постепенно, однако, он успокаивался, привыкая к новым ощущениям и понимая, что обладает какой-то таинственной силой, пользоваться которой надо очень осторожно. Как бы доказывая себе это утверждение, он спокойно зажег взглядом перегоревшую лампочку на площадке второго этажа. Спустившись в холл, Витя проследовал вслед за ребятами, тащившими ящик, по длинному коридору и наконец оказался за кулисами. К ним подскочил бородатый Леня. - Задерживаетесь, мужики! Петряков уже заканчивает. Сейчас объявляем тебя... Со сцены доносились задумчивые саксофонные трели. Один из униформистов подошел к Лене и стал говорить ему что-то на ухо, оглядываясь время от времени на Свешникова. Сквозь саксофон пробивались обрывки фраз: - ...Шарахнуло... Напрочь... Хоть бы щепочка!.. Чисто сработано... Леня, удивляясь, кивал. - Ну, что ж ты хочешь... - отвечал он, - ...между прочим... лауреат областного... В зале загремели аплодисменты. Леня встрепенулся, замахал руками и зашипел: - Внимание! Приготовились! Свечи зажжены? Девочки, вперед! Факультетская рок-группа "Бигус", обеспечивающая музыкальное сопровождение номеров, заиграла "Хорошо жить на Востоке". - Пока идет танец со свечами, - шепнул Леня Свешникову, - выходи на середину сцены. Как дадим свет, начинай работать. Все, ни пуха!.. Если Витя и чувствовал какое-то волнение, то вовсе не из-за предстоящего выступления, больше всего ему хотелось сейчас проверить свои новые способности. Он задумчиво вышел из-за кулис и остановился в темной глубине сцены. Стройные фигуры девушек, освещенные огоньками свечей, плавно двигались в такт мелодии. Танец их был прекрасен, а вот музыка показалась Вите слабоватой. Не то чтобы "Бигус" не умел играть, нет, играли ребята весьма прилично, но чего-то в звуках, издаваемых группой, явно не хватало. Свешников пригляделся к одному из музыкантов, игравшему на небольшом электрооргане. Его лицо, освещенное слабенькой лампочкой, выражало недовольство. Витя вдруг поймал обрывки его мыслей: органист был недоволен своим инструментом, в голове его звучала совсем другая музыка, чистая и многокрасочная, хотя мелодия была та же. Так скрипач, вероятно, слышит скрипку Паганини даже тогда, когда ему приходится играть на какой-нибудь поточной модели, вышедшей из рук мастеров фанерного производства. "Ах, вот в чем дело!" - подумал Свешников, и в этот момент яркий сноп света ударил ему в глаза. - У нас в гостях, - раздался усиленный динамиками голос Лени, - лауреат областного конкурса иллюзионистов Симеон Кр-рохоборский! Зрители зааплодировали. "Ну, что ж, - подумал Витя, - попробуем". Он взмахнул руками, посылая в пространство облако золотистых искр, и взглянул на музыкантов "Бигуса". Поймавший его взгляд органист изменился в лице, осторожно прикоснулся к клавишам, и вдруг зазвучала прекрасная музыка, медленная мелодия поплыла в зал. Девушки, подчиняясь неведомой силе, снова закружились по сцене, но теперь это был не отрепетированный танец, а волшебный полет сказочных фей. Зрители затаили дыхание. Никто из них не шевельнулся даже тогда, когда все танцовщицы, приблизившись к краю сцены, вдруг прыгнули вперед. Музыка подхватила их легкие тела и понесла над головами зрителей. По залу пронесся восхищенный вздох. Волшебный танец продолжался в воздухе. Витя стоял на сцене и старался подхлестнуть свое воображение, пуская разноцветные молнии. Полы его плаща то и дело разлетались в стороны, и под ним был виден черный фрак. Заметив в глубине сцены ящик, Витя прикинул, как бы поэффектней его использовать, затем подошел к нему, откинул крышку и взмахнул плащом. Тотчас поднялся сильный ветер. Он промчался по сцене, проник в музыку и, взметнув ее плавный темп, вихрем закружился по залу. Из ящика посыпались цветы. Подхваченные ветром, они взлетали под потолок, а затем медленно опускались в руки зрителям. Их стали ловить, поднялась веселая кутерьма. Одна девушка, потянувшись за цветами, вдруг взлетела высоко в воздух. Тотчас все остальные зрители, покинув свои места, принялись кружиться под потолком. Получилось что-то вроде хоровода в невесомости. В это время в дальнем конце зала открылась дверь, и Свешников увидел Марину. Она вошла и сначала ахнула от удивления и восторга, а затем вдруг оттолкнулась от пола и полетела прямо к сцене. Витя, не дыша, следил за ее полетом. Марина приближалась, улыбаясь и глядя на него, как никогда не глядела ни одна девушка... Неожиданно в зале погас свет, сейчас же кто-то схватил Свешникова сзади за горло и сорвал с него волшебную чалму. Затем его грубо потащили за кулисы и дальше, в коридор. Здесь было светло, и Витя увидел статные фигуры и суровые лица оперотрядовцев. Тащивший его человек закричал противным высоким голоском: - Вот он, самозванец! Вот он, пьяный хулиган и ворюга! А Крохоборский это я! Он оттолкнул Витю и, вынув из кармана какое-то удостоверение, стал трясти им по очереди перед носом у каждого из оперотрядовцев. - Вот она, фотография-то! Вот оно, личико! А у этого? Он снова подскочил к Вите и сорвал с него маску, а потом и плащ. - Да вы поглядите! Он же в пальто под плащом! Намылился уже, бандит! - Так, - сказал старший оперотрядовец, строго глядя на Витю. - Кто такой? С какого факультета? - Да я совсем не отсюда, - промямлил Свешников, еще не успевший отдышаться, - я случайно... Мимо шел. - Врет, - выдохнул Крохоборский. - Одну минуту, - сказал верховный жрец порядка. - Что это там происходит? Из зала доносились отдельные крики "Браво!" и аплодисменты, большинство зрителей скандировало: "Кро-хо-бор-ский! Кро-хо-бор-ский!" - Идите, - сказал оперотрядовец Крохоборскому. - Вас зрители ждут. А с этим мы разберемся...

Владислав БАЧИНИН,

доктор социологических наук,

профессор Санкт-Петербургского университета МВД РФ

Петербург-Москва-Петушки,

или

"Записки из подполья" как русский философский жанр

"Записки из подполья" Ф. Достоевского - одно из наиболее характерных порождений петербургской культуры. Более того, это, пожалуй, одно из ключевых ее творений. Подобно двуликому Янусу, оно одной своей стороной устремлено в классическое прошлое, с которым расстается без каких-либо сожалений, а другой - в будущее, в которое вглядывается без восторга и которое позднее будет названо модерном, авангардом. "Записки" - это одновременно и "сумма классики" и пролегомены к модерну, т.е. и постклассика, и протомодерн в одно и то же время.