Актриса

Восемь часов утра. Мисс Ада Мосс лежит на железной кровати и глядит в потолок. Она живет в Блумзбери. [1] В ее мансарде, окном во двор, пахнет копотью, пудрой и жареным картофелем, который она вчера принесла в бумажном кульке на ужин.

«Какой адский холод! – думает мисс Мосс. – Почему это теперь, когда я просыпаюсь по утрам, мне всегда холодно? Колени, и ступни, и поясница – особенно поясница – ну прямо как лед. А прежде мне всегда было тепло. И нельзя сказать, чтоб я похудела, – я такая же полная, как была. Нет, это всё потому, что я не могу себе позволить горячего сытного обеда…»

Другие книги автора Кэтрин Мэнсфилд

Хотя стояла такая чудесная солнечная погода, и голубое небо было усыпано золотыми искорками, и Городской Сад пестрел большими пятнами света, похожими на выплескивающееся из бокала белое вино, мисс Брилл все же порадовалась, что решила надеть горжетку. Не было ни дуновения ветерка, но на вдохе чувствовался легкий морозец, как перед глотком ледяной воды, и время от времени откуда-то из пустоты, медленно кружась, опускался оторвавшийся от ветки лист. Мисс Брилл протянула руку к горжетке и погладила мех. Милая зверюшка! Как хорошо снова прикоснуться к ней! Сегодня мисс Брилл вытащила лисичку из коробки, в которой хранила, отряхнула от шариков нафталина, расчесала ей шерстку и протерла тусклые маленькие глазки, чтобы они снова засверкали. «Что было со мной?» — спрашивали эти грустные глазки. Ах, как же приятно снова видеть, как зверек лукаво смотрит на нее, лежа на красном пуховом одеяле!.. Только вот носик, сделанный из какого-то черного материала, держался довольно непрочно. Наверное, лисичка обо что-то ударилась. Но ничего — нужно будет просто закрепить носик капелькой черного сургуча, но только когда придет время, когда без этого будет уже нельзя… Маленькая плутовка! Да, именно так мисс Брилл ее мысленно называла. Маленькая плутовка, кусающая себя за хвост у левого уха хозяйки. Мисс Брилл была готова снять ее с плеч, положить к себе на колени и приласкать. Ее руки и ладони немного покалывало, но мисс Брилл решила, что это просто от ходьбы. А когда она вдыхала чистый морозный воздух, в ее груди как будто трепетало что-то легкое и грустное — хотя нет, не грустное, скорее нежное.

«Я мчусь, грозу в груди тая…» Эта фраза из стихотворения Кэтрин Мэнсфилд «Весенний ветер в Лондоне» — самый точный, на наш взгляд, эпиграф и к жизни, и к творчеству писательницы. Она любила людей и верила в литературу, в ее способность разбередить душу человека, перевернуть привычные представления о жизни — и тогда, может быть… Однако не будем домысливать за автора, сказавшего свое слово, и сказавшего его так, что и через много десятков лет нам есть о чем задуматься, читая и перечитывая рассказы писательницы.

Роузмери Фелл родилась не такой уж красавицей. Нет, вряд кто-то назвал бы ее красивой. Симпатичная? Ну, если разобрать ее по частям… Только… к чему такие жестокости — разбирать кого-то по частям… Она была молодая, блестящая, экстра современная, изысканно хорошо одета, удивительно начитанна — новейшими книгами из новейших, и ее вечеринки представляли собой очаровательную смесь по-настоящему важных людей и… художников — странных существ, ее находок, некоторые из которых выглядели настолько ужасно, что не стоит их описывать, а другие — вполне презентабельно и забавно.

Это красиво написанная и немного загадочная история молодой пары. Рассказ начинается с того, что Реджиналд (которому немногим больше двадцати лет) готовится к отъезду в колониальную Родезию. И этот день для него последний в Англии. Он собирается в дом друга семьи, полковника Проктора, чтобы получить увольнение. Но в действительности он хочет набраться смелости и попросить Энн Проктор, дочь полковника, выйти за него замуж и уехать с ним в Родезию. Когда Реджиналд приходит в дом, оказывается, что Энн одна. Он предпринимает попытку получить согласие Энн. Суждено ли сбыться мечтам и надеждам героя? Об этом вы узнаете, прочитав историю.

Существует ли «идеальная семья»? Новозеландская писательница Кэтрин Мэнсфилд приглашает нас подумать об этом. Это — история о мистере Ниве, человеке, к которому постепенно подкрадывается старость, и о его семье. Отец, по мнению своих взрослых детей, достаточно далек от жизни. И они считают, что он должен передать семейный бизнес своему сыну. Отец боится, что у сына нет способностей, чтобы эффективно управлять бизнесом. В семье привыкли наслаждаться комфортным образом жизни и процветанием. И на первый взгляд семья кажется посторонним идеальной на вид. Но в реальности все иначе.

Опубликовано в журнале: «Октябрь» 1999, № 1

Галерея: Загадки Альбиона

Опубликовано в журнале: «Октябрь» 1999, № 1

Галерея

Портрет отношений пары после развода, история про адвоката, посещающего своих бывшую жену и двоих детей.

«Модный брак», изданный в 1921 как часть сборника «Вечеринка в саду и другие истории», стал последним рассказом Кэтрин Мэнсфилд, повествующем о мелком лондонском богемном мире искусства, мире, который Мэнсфилд знала слишком хорошо. Рассказ часто сравнивают с другим более известным рассказом «Счастье», изданным в предыдущем году. «Модный брак» также высмеивает мелких обитателей артистических кругов, представляя разворачивающуюся (очевидно непоправимую) внутреннюю драму.

Популярные книги в жанре Классическая проза

Тибурций был по — настоящему очень странный человек: в его странностях не было ничего нарочитого, и, приходя домой, он не сбрасывал их, как шляпу и перчатки; он был оригинальным в четырех стенах, без свидетелей, наедине с собой.

Но я прошу вас, не думайте, что Тибурций был просто смешон, что у него была какая‑нибудь невыносимая для всех, навязчивая мания: он не ел пауков, не играл ни на каких инструментах, никому не читал стихов; это был уравновешенный, спокойный юноша, он говорил мало, слушал еще меньше, взор его из‑под полуопущенных век, казалось, устремлен был всегда в глубь его души.

Это было в последний день гуляния на Монмартре. На подмостках какого‑то балагана усердно зазывал публику охрипший паяц, тыча грязной тростью в грудь намалеванного масляной краской великана, вокруг которого толпились на афише голубые герцогини и вишневые дипломаты.

Я вошел. Я всегда захожу в такие места: всю жизнь меня тянуло к монстрам. Мало найдется голов — голов Циклопа или Аргуса, крошечных или громадных, плоских или квадратных, похожих на тыкву или на доску ломберного стола, которых бы я не ощупал и не обмерил, по которым не постучал бы с целью узнать, что же находится там, внутри.

Я был еще только взрослым школьником, когда Фонтане внезапно стал важной шишкой благодаря своему диплому лиценциата прав, рано выросшей бороде и передовым убеждениям. Это было в 1868 году; он держал речи в собраниях молодых адвокатов и даже пописывал сатирические статьи в газетках Латинского квартала. Он приобретал известность, а его отец становился знаменитостью. Этим преимуществом мой друг пользовался с пленительной легкостью, свойственной ему во всех делах. Он бывал у меня уже не так часто, как раньше, но относился ко мне с прежней симпатией. Я был ему за это очень признателен. Однажды утром я имел удовольствие гулять с ним в Люксембургском саду. Это было весной; небо сияло; свет, проникавший сквозь листву, нежно касался глаз. В воздухе чувствовалась радость, и мне хотелось поговорить о любви. Но, хотя в листве чирикали воробьи и на плече статуи сидел голубь, Фонтане сказал:

Я знал одного сурового судью. Он был из захудалого провинциального дворянского рода, и звали его Тома де Молан. Он занялся юриспруденцией во время семилетнего правления маршала Мак — Магона[1] и надеялся, что когда‑нибудь ему доведется вершить правосудие именем короля. У него были принципы, которые он считал непоколебимыми, ибо никогда не задумывался над ними. Стоит только задуматься над каким‑нибудь принципом, как станет ясно, что под ним кроется что‑то неладное и, в сущности, ничего принципиального в нем нет. Тома де Молан тщательно оберегал от пытливых мыслей все свои религиозные и социальные принципы.

Лет десять тому назад мне случилось побывать в одной женской тюрьме. Это был старинный замок, выстроенный еще при Генрихе IV и возвышавший свои остроконечные шиферные крыши над невзрачным южным городком, расположенным на берегу реки.

Начальник тюрьмы достиг уже того возраста, когда начинают подумывать об отставке. Парик у него был черный, а борода седая. Это был своеобразный начальник. Он самостоятельно мыслил и был человечен. Он не питал иллюзий относительно нравственности трехсот своих подопечных, хотя отнюдь не полагал, чтобы она была намного ниже, чем у каких‑нибудь других сотен женщин, взятых наугад в любом городе.

В ранней молодости Буонамико Кристофани, флорентинец, за веселый нрав прозванный Буффальмако, находился в обучении у Андреа Тафи, мастера живописи и мозаичного дела. А Тафи преуспевал в своем искусстве. Посетив Венецию как раз в ту пору, когда Аполлоний{Аполлоний (конец XIII —начало XIV в.) — живописец, грек по происхождению, работавший в Италии.} покрывал мозаикой стены Сан — Марко, он хитростью выведал секрет, который тщательно оберегали греки. По возвращении в родной город он так прославился умением составлять картины из множества разноцветных стеклышек, что не мог справиться со всеми заказами на такого рода работы и каждый день от утрени до вечерни трудился на лесах в какой‑нибудь церкви, изображая Иисуса Христа во гробе, Иисуса Христа во славе его, а также патриархов, пророков или же истории Иова и Ноя. Но он не желал упускать заказы и на роспись стен тертыми красками по греческому образцу, единственному известному в те времена, а потому и сам не знал отдыха и не давал передохнуть ученикам. Он имел обыкновение говорить им:

Все купцы, приплывающие на своих шхунах, и все плантаторы, прибывающие с далеких диких берегов, все до единого надевают в Гобото башмаки, белые парусиновые штаны и вообще все, что полагается носить цивилизованному человеку.

В Гобото получается почта, производятся финансовые операции и газеты приходят не позже чем через пять недель после их выхода. Суть в том, что остров, опоясанный коралловыми рифами, со своей удобной гаванью считается хорошим портом для судов и служит распределительным пунктом для всей широко разбросанной группы островов.

"Знаки во времени" - необычная книга, ее жанр невозможно определить. Марокканские легенды, исторические анекдоты, записки путешественников и строки песен перемежаются с вымыслом.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Розмэри Фелл не была красива. Нет, красивой вы бы ее не назвали. Хорошенькая? Видите ли, если разбирать по косточкам… Но ведь это страшно жестоко – разбирать человека по косточкам! Она была молода, остроумна, необычайно современна, безупречно одета, потрясающе осведомлена обо всех новейших книгах, и на ее вечерах собиралось восхитительно разнородное общество: с одной стороны – люди действительно влиятельные, с другой – богема, странные существа, ее «находки». Иные из них были просто кошмарны, а некоторые – вполне пристойны и забавны.

Ройстон Блэйк работает начальником охраны ночного клуба «Хопперз». Он гоняет на «Капри 2. 8i» и без проблем разгуливает по Мэнджелу, зная, что братва его уважает. Но теперь по городку ходит слух, что Блэйк поступил не по понятиям и вообще сдулся. Даже Сэл об этом прознала. Более того, ему на хвост сели Мантоны, а закончить жизнь в их Мясном Фургоне как-то совсем не катит. Желая показать, что у него еще полно пороха в пороховницах, Блэйк разрабатывает стратегию, которая восстановит его репутацию, дарует внимание женщин и свяжет с чужаком – новым владельцем «Хопперз». Убийство, резня и бензопила по имени Сьюзан – главные действующие лица этого потрясающего и странного дебютного романа, открывшего новое, жестокое и веселое течение в британской криминальной художественной литературе.

Всю жизнь ему снился один и тот же сон: камнем падает он в черную глубину, и внезапно прекращается подача воздуха; вода, будто тисками, все сильнее и сильнее обжимает грудь, вот-вот раздавит, расплющит, и он задыхается в скафандре. «Воздуху! Воздуху!» — кричит он в отчаянии, но телефонный кабель оборван — никто не слышит его...

И этой ночью он проснулся в холодном поту, и, сидя на тахте, курил сигарету, оглушенно глядел в слабо освещенное луною окно, слушал, как возвращается к нормальной работе сердце, будто мотор после тяжелого и долгого подъема на косогор.

Читатель вправе воспринять эту вещь как повесть – драматическую повесть, в которой сценические ремарки и разделения играют ту же роль, что и главы, абзацы, просветы, т. п. в обычной прозе. Написать ее т а к меня подвиг открытый драматизм ситуации – и за минувшие со времени написания два десятилетия он, к сожалению, не уменьшился.

Публикуя в 1966 году эту пьесу-повесть в журнале, я писал в послесловии: «...Когда физик Отто Ган осознал, какие возможности массового уничтожения людей таит открытый им процесс деления урана, он – говорят – воскликнул: „Бог этого не допустит!“ Однако бог „допустил“ атомную и водородную бомбы, Хиросиму и радиоактивные дожди. Потому что бога все-таки нет. И в решении самой важной проблемы современности – гонки ядерных вооружений – людям следует полагаться лишь друг на друга и на самих себя».