Скачать все книги автора Вячеслав Яковлевич Шишков

Вячеслав Яковлевич ШИШКОВ

АЛЫЕ СУГРОБЫ

Рассказ

Естъ на свете такая диковинная страна, называется она - Беловодье. И в песнях про нее поется, и в сказках сказывается. В Сибири она, за Сибирью ли или еще где-то. Скрозь надо пройти степи, горы, вековечную тайгу, все на восход, к солнцу, путь свой править, и, если счастье от рождения тебе дадено, увидишь Беловодье самолично. Земли в ней тучные, дожди теплые, солнышко благодатное, пшеница сама собою круглый год растет - ни пахать, ни сеять, - яблоки, арбузы, виноград, а в цветистом большетравье без конца, без счету стада пасутся - бери, владей. И эта страна никому не принадлежит, в ней вся воля, вся правда искони живет, эта страна диковинная.

ВЯЧ. ШИШКОВ

ЧЕРНЫЙ ЧАС

- О-го-гой! - закричал тунгус Пиля. И тайга отозвалась: "О-гой"... Осмотрелся кругом: лес, снег, клок седого неба - вынул изо рта неугасимую: - А-гык! Резко, четко, словно шайтан к ушам: "А-гык"... Пиля любит покричать в тайге: один, скучно. Крикнешь - ответит, ну, значит, двое, не один. Пиля большой ребенок. Сколько же Пиле лет? - Трисать пиять. Пиле в прошлом году на ярмарке в Ербохомохле сорок было, ведь сам же говорил всем: - Сорок... Мой старик есть, совсем маленько старый... Дай, друг, винца. Да и сам батька, поп Аркашка кривой, священник в книгу заглянул одним глазом и сказал: - Тебе, чадо, сорок стукнуло. А ты и на исповеди не бывал. Хоть бы соболька от трудов пожертвовал, а то бог хворь нашлет. А вот теперь Пиле только тридцать пять. А весна придет - может двадцать будет, почем знать... Может, пятнадцать... Озирается Пиля, нюхтит, как собака по следу соболя, пытает снег, пытает небо, пытает морозный воздух, ищет глазами и душою хоть малый знак весны. - Нет, зимно... Синильга - снег кругом, льды кругом, мороз. Костер урчит - лопочет. Желтое, красное с синим переливом пламя взвивается вверх, когда Пиля сует в костер целую лесину. Холодно. И нет солнца. Куда оно делось, куда ушло? Заблудилось что ли, или болезнь забрала его? Вдруг помрет, подохнет солнце? Ой, как худо тогда. Тогда и весна не придет. И Пиля останется один, совсем один, как в небе месяц. Суетливая Камса прыгнула ему на грудь и дружески лизнула в толстые губы. Сплюнул Пиля и пнул собаку под живот, а сам повалился в снег, стал кататься и корчиться, словно в тяжком припадке, стал кричать придавленным голосом, как у попавшейся в капкан лисы: - Скушно мне, как скушно! Эй, баба, девка, иди!.. Собаки гурьбой к нему, не знают, чем помочь: беда пришла, или так сдурел хозяин, может игру завел. Собаки выть начали. Вот олени примчались: скоком, скоком - стоп! - окружили хозяина кольцом, закинули густодревые рога назад, из ноздрей белый пар. А Пиля все кричит: - Ой-ой! Какой я один... Собака я! --------------Стойте ветры, не метите снег. И ты, кривая сосна, не качайся. Солнце, где же ты? Ну, ну! Разве не чуешь, что Пиля собирается в дорогу? Крутятся вихри, воют шайтаны в трущобах темных, ходит ветер по вершинам, шумит тайга. Смерть. Кому смерть, а Пиле любо: да если б кругом Пили выросли ледяные горы, если б вся снеговая туча опрокинулась на землю, и бешеный ветер рвал бы с корнями лес, для Пили одна забава - встал, пошел: Эй... эй!.. Сторонитесь льды, прочь крылатые, косматые вихри, эй... эй, - умри, издохни, ветер - Пиля идет! А куда? Хе-хе... Куда собрался Пиля? - Самую красивую найду. Скликал оленей: - Орон! Орон! Связал гуськом, в ольгоун, на переднего, - учуга - седло набросил. Стоят олени, дышат, будто говорят: - Найдем, найдем, самую красивую найдем. И собаки черные крутятся возле, черные, а поседели - снег, мороз: - Найдем, найдем, - взлаивают хором. Пиля весь погружен в сборы, неугасимую трубку некогда раздуть: торчит в зубах мертвой загогулькой. - Айда вперед... Ко-ко! Ну, вы, не отставайте! Куда? Прямо. В то место, где весна живет. Прямо. Даже не оглянулся Пиля на брошенное стойбище. А что ему? Пиле везде приют. Был бы огонь да лес. Сидит Пиля на переднем олене - олень рогастый, крепкий - голова у Пили огромная - вот так башка, этакой во всей тайге не встретишь. Не даром все смеялись над ним: - Как ты и родился такой? Башка у Пили волосатая, длинная грива сзади, в косы плести Пиля не умеет. А поверх волос - какой-то колпак из красной тряпки. Вот все, бывало, говорили: Пиля урод, Пиля страшный: сам лесовик с перепугу сдохнет, ежели встретит Пилю невзначай. С утра до ночи, с утренней зари до поздних ярких звезд, каждый день все вперед, вперед правит путь свой Пиля. А чего ищет - не находит. Как стрела из лука летит его взор туда, сюда: выйдет в долину речки - во все концы смотрит, взнесут его олени на вершину сопки - край неба виден - а того, что надо - нет... - Мне надо бабу, - говорит он каждой сосне кудластой, каждому гнилому пню. - "Может, жену, может быть, мать с сестрой?" - спрашивает его ветер. - Бабу! - упорно твердит Пиля и свистит злобно, звонко, словно иглой каленой колет насквозь тайгу. Он очень хорошо знает, что ему надо. Не жену, не сестру, не мать. Ему надо все: По тунгусски: - Аши. По русски: - Бабу. И мать, и сестру, и жену, все вместе. Разве была когда у Пили мать? Он от поганого гриба родился, его шайтан принес. Не было у Пили матери, а надо. До зарезу надо, тоскливо одному, все один, да один. Скушно. И сестры у Пили не было, а надо. А вот и самое главное, что надо Пиле, всему голова, страшно и подумать: жену. - Ох ты!... Жена-а! - сладко простонал Пиля, зажмурился, ухмыльнулся во весь рот, боднул головой, едва на олене усидел - голова у Пили огромная, что твой пень, перетянула. И куда его несет олень - не знает, что кругом - не видит, все пестро, пестро, искры красные в глазах, огни по сторонам, и словно бы кто тихим голосом поет, женским, заунывно так, тонко выводит, ласково. - "Вот и я... Что же ты. Слезай, бери!" Всхрапнул Пиля, открыл глаза, тьма кругом. - Неужто ослеп я? Неужто спал? Ночь, звезды. Олени в куче. Видно, давно остановились. Собаки спят. Удивился Пиля. - Ночь, верно ночь... хе! Развел костер, набросал по снегу хвой, раскинул на них шкуру, лег, а сам думает, греясь у огня: "Надо богу помолиться, как поп священник учил, Аркашка кривой, батюшка отец". Встал Пиля на колени, крестится, в небо смотрит, в Золотой прикол, - звезду высокую, - требует, кричит: - Эй, Никола батюшка! Слышишь, нет? Давай мне скорей бабу, пожалуйста давай. Один я, сиротинка я... В каменный чум к тебе приду, в гости, ты там за стеклом сидишь, знаю... В шапке... Ежели дашь, эй, Никола, и я тебе дам!.. я тебе палку поставлю, как ее... Мягкую, с ниткой, как ее... Слышишь? А не дашь скорей бабу, так и наплевать! И сам найду. Прощай, Никола-батюшка. Русский бог - матушка. Пиля так усердно, так часто в землю бухал, аж вспотел. Мороз с дымом, с белой пылью, а Пиле жарко - стал снег глотать. Потом вытянул ноги и завяз в мертвецком темном сне. --------------Так только в сказке бывает, в страшной и сладкой сказке. - Вот олени, вот и собаки. Гляди, гляди: человек спит! Девушка встала над Пилей, звонко смеется, в ладоши бьет: - Гляди, гляди!.. Страшный какой, губастый. А Пиля дрыгает то правой, то левой ногой, губами чмокает, облизывается, должно быть сладкую ежу ест, должно быть, крепкое вино пьет, видишь: в пляс пошел. - Ха-ха-ха-ха-ха!.. Всхрапнул Пиля, продрал сначала правый, потом левый глаз. Сердце упало, ударило, кровью захлебнулось: - "Баба, - женщина". Узкие щелки раскосых глаз шире, шире. Открылся рот, в улыбку сложились губы, и ноздри стали раздуваться, как у хорька, почуявшего пахучий след белой куропатки. - "Баба"! Неужели сон? Нет, смеется. Живая, румяная, и серьги в ушах. И крест, и браслеты. Веселая. - Здравствуй, - сказал Пиля и приподнялся. - Здравствуй, - ответила живая, веселая. Пиля изо всех сил обоими руками свою голову скребет, вынул трубку, достал уголек из полусонного костра. - Ты кто такая? Девка? Баба? - Девка. - Откуда? - Я? Смотри! - она быстрой рукой ткнула вправо: звякнули в ушах висюльки, - вот!

Вячеслав ШИШКОВ

ЧЕРТОЗНАЙ

А вот, честна компания, я весь тут: росту огромного, ликом страшен, бородища, конешно, во всю грудь. Я таежный старатель, всю жизнь по тайгам золото искал, скрозь землю вижу, поэтому и прозвище имею - Чертознай.

Ох и золота я добыл на своем веку - страсть!

Мне завсегда фарт был. А разбогатеешь - куда деваться? Некуда. В купецкую контору сдать - обсчитают, замест денег талонов на магазины выдадут, забирай товаром, втридорога плати. А жаловаться некому начальство подкуплено купцом. Ежелн с золотом домой пойдешь, в Россию, в тайге ухлопают, свой же брат варнак пришьет.

Вяч. Шишков

ДИВО ДИВНОЕ

Чортова корчма

Касьян стриг овечьими - в полтора аршина - ножницами когти на ногах, хрипел Акулине: - Вот что, баба, лизаться мне с тобой, как с рыбиной, некогда. Пойду я, баба, в контрабанду. В Москве я был на выставке, а в контрабанде не был. Другие по святым местам шляются, мне это ни к чему, себе убыток, а патишествовать я страсть люблю. Сбирай меня. Захлюпала, засморкалась баба, руки затряслись. - Не хнычь, что ты! Из Москвы я ехал, в вагоне с человеком настоящим встретился. Туда, в Польшу, лен идет, а оттуда, через границу, резиновые титьки волокут; знаешь, ребят в городах выкармливать. Обогатит тебя, - говорит. Забрал Касьян льну самолучшего, поехал зайцем к Польше. Ехать неудобно: и под лавкой лежал, - какой-то обормот в нос каблуком заехал, - и на крыше, и на подножке перегона три висел, едва под колесья не попал, и был факт - по скуле кулаком наотмашь, больше часу челюсть сшевеленная была. Однако, на пятый день прибыл Касьян в самый аккурат, и главная суть - без копеечки, дарма, потому такция на железной дороге... благодарю покорно. Приехал - целые сутки возле корчмы на сеновале дрых: отлежался, пощупал скулу, пощупал переносицу - ничего, в плепорцию - и пошел в корчму чаи гонять. Корчма низенькая, вся прокисшая, как простокваша, под потолком лампочка чадит. Ах, хорошо, чудесно, народу - страсть: все паны да евреи, есть и русские, но не такие, как Касьян... Ку-уда! Так, одно званье, что Рассея. Даже драки нет. Одно слово, ерунда. Эх, разве дернуть и Касьяну самогонки. А что такое? Касьян свое вернет. - Слушай, как тебя! Дамочка приятная, - поманил он жирную черноокую хозяйку. - А дай ты мне на размер души в крепкую плепорцию. Денег у меня нет, подарю я тебе експорт называется. На! Взяла хозяйка пучечек льна чудесного, заколыхалась естеством, пошла, и - секунд в секунд: - Кушайте, пан, на здоровье! Угощайтесь. Хлобыстнул Касьян стакашек, и другой, и третий. Вдруг с души очень потянуло, и стало голову, как у барана, обносить. Что же это, а? Подошел к нему человечишко, кобелек не кобелек - лисица. - Тут, - говорит, - примесь, папаша, наворочена: для пущей крепости на табаке варят. - Я понимаю, - сказал Касьян. - Я сто разов здесь бывывал, всех жуликов в личность знаю. Проходи, кормилец, - и со стула пересел для верности на изрядный тючок собственного льна. А человечишко тоже возле Касьяна на корточки, и морда у него лисья, острая, нюхтит: так бы и долбанул ему в очки. - Вы, папаша, гусь? - спросил лисенок. - Сам ты гусь лапчатый. Я - Касьян, хрестьянин. За границу патишествую по своим делам. - Хи-хи-хи... Я про то и говорю: за границу полетишь? - Пошто лететь. Иропланщик, что-ли, я? Я завсегда через канаву чохом действую. Прыг - и за границей... А в голове у Касьяна гулы идут, а гвалт в корчме все веселей, все толще. Эх, вскочить, да сорвать с хозяйки красненькое платьишко, уж очень, понимаешь, телеса сдобны, физкультура называется. - Врешь! Не смущай, лисья твоя морда. У меня своя баба есть, женский пол... Молчи! - Что ты, папаша, я молчу, я не говорю... Это ты сам кричишь, - схихикал лисенок и очками поблестел. Глядит Касьян - над очками рожки лезут. "Чорт с ним, наплевать", - подумал Касьян: - "в случае неприятности - крестом окщусь." А тот окаянный ближе, ближе, того гляди, прыгнет в самый рот. Рыгнул Касьян, стиснул крепко зубы. - Там речка, - дышит очкастый Касьяну в лоб. - Речку переплывешь, тут тебе и Польша. - Не учи, - чрез зажатый рот прогнусил мужик, а сам вцепился горстями в лен, сидит, как гвоздь в стене. - А через канавку, папаша, не советую, - мяукает лисенок и рогом норовит боднуть Касьяна в бороду. - Один самоход из Польши шел с товаром, перекрестился, да через канаву прыг. А насупротив него солдат оказался со штыком. Закричал солдат: "Врешь, погоди молиться-то!". Сгребли, потащили мужика. Открыл глаза Касьян - нет лисенка. А только хозяйкин сладкий голос: - Врешь! Погоди молиться-то! Распрекрасная хозяйка на столе танцует, каблучками бьет, ведьмячьи глаза пламем полыхают. И все, сколько было в корчме гуляк, все в один голос на Касьяна: - Врешь, погоди молиться-то! Так и так украдем твой лен. Испугался Касьян, осенил себя святым крестом, дрожит: "Ах, какая проклятая контрабанда эта!", - подумал он. - "Действительно, упрут, дьяволы, мой лен: даже совсем без титек вернешься к бабе". Стали все в ладоши бить, подгавкивать, и черный кот взад-вперед ходит, хвостом крутит, а сам глаз зеленых с Касьяна не спускает. И вся корчма зазеленела. "Знаем, какие это коты", - подумал Касьян. И громко: - Я, православные, на улку, отдышаться. Сейчас вернусь. - А сам по-застенке, боком - фють! - на свежий воздух. То-ли сел, то-ли лег, ничего не понимает. Сердце стукочет, башка вокруг тулова колесом идет, два петуха дерутся, кто-то красный проскакал, и в роде как Польша напирает: прет, прет, прет, этакая бабища грудастая. - Куды на Рассею прешь? Ослепла! - закричал Касьян, а сам облапил ее, да в губки чмок. - Ах, пан мужичок! Ах, какой хороший лен. - Ты, дамочка, мой лен оставь, раз при тебе резиновых титек нет. Я знаю, зачем приехал. Я здесь двести разов бывывал. - А сам вторично в губки чмок. Глядь: евоная баба это, Акулина. Сплюнул Касьян сердито: - Что ты, стерьво косое, в сурьез подвертываешься! - да ей в ухо хлоп и... проснулся. Встряхнул головой, вскочил: туман, утро, огород не огород, сарайчики стоят. - Лен!! - заорал Касьян. - Где лен? Угоднички святые... Караул! - да бегом в корчму. - Вот что, хозяйка, у меня лен пропал. Я спецыяльно в контрабанду прибыл, а лен украденный. Подай лен! Хозяйка женской грудью ребенка кормит, самовар на столе кипит: - Ах, пан! Что-ж вы, пан, так неосторожно говорите: контрабанда... ая-яй! Вы у нас, пан, даже не гуляли. - Врешь, - прохрипел Касьян. - В твоей поганой корчме всякая чертовщина пущена антирелигиозная: петухи какие-то, коты с хвостом. Да ты и сама ведьма. Я этого не уважаю. Я в Москву отпишу. Меня на выставке чествовали. Мне все правители знакомые. Подай мой лен! А нет - всю тебя на куски ножом исполосую, не посмотрю, что красивше тебя на свете нет... Вот те Христос, не вру, - жарко, с присвистом задышал Касьян. А хозяйка улыбнулась: - На-те, пан мужик, опохмелитесь. Перекрестился Касьян, выпил, щелкнул себя в лоб: - Стой, приятельница! Дело вот в чем. Извиняюсь, вспомнил, - и что есть духу побежал на сеновал - ковырь, ковырь: ага, здесь, вот он ленок-кормилец: подальше схоронишь, поближе найдешь. Сел Касьян на тюк льна, радостно заплакал: - Угоднички святые!.. Ах, до чего приятно мне. Бог даст, контрабанду кончу с прибылью, всем вам по свечечке... Сидит, сморкается, ничего понять не может: был в корчме, не был, пил зелье, не пил, пил, нет... тьфу! Бубнит: - Скажи на милость, какое у границы колдовство... Есть чего будет на деревне рассказать... Ну, ленок-батюшка, вот ночка потемнее упадет, я тебя, сударик, в Польшу. Контрабанда. "Ну, - думает Касьян, - надо и за границу чохом действовать". И чуть солнца луч пошел на речку обмыться - в роде как после вчерашней чертовщины в иордани побывать. Пофыркал, понырял, и только за портки - глядь солдат к нему: - Убирайся прочь, пока штыком брюхо не проткнул! Нешто не видишь - граница это... - Как - граница, где? - задрожал Касьян, задом наперед штаны надел. - Хы, где? - сказал солдат сердито. - Нешто не знаешь, что за рекой Польша? Не здешний, что-ли? - Пошто не здешний? Самый здешний. Искони на этих местах живем. Солдат сморкнулся и ушел. Касьян посвистал тихонько и подумал: "Эге-ге... Да я эту самую речку вполне переплыть могу. Скажи на милость, какая граница: из воды. А мы век во тьме живем и не хрена не знаем. Вот и деревенька на пригорке - Польша". Заприметил Касьян березу, где купался и, благословясь, к корчме. С полверсты, не больше, и корчма торчит. Купил десяток яиц, сел в кусточках, костерок развел. Печет яйца, в вольных мыслях душу отводит: "Ну, и шинкарочка приличная, стрель ей в пятку... Вот бы... Эх, ясен колпак! Ежели с контрабандой дело обойдется, с бабой своей развод, другую заведу, поядреней". Мечтал, мечтал Касьян, наелся и уснул. Сон видел неприятный: будто тяжелющие бочки с сельдями пускали на него с горы. Вот одна бочка прокатилась с головы до ног, вот другая, третья: Касьян сделался тонкий, как овсяный блин, стал усердную молитву творить, а из бочки по ведьмячьи: "Врешь, погоди молиться-то!". Касьян завыл тоненько и проснулся. Ни сельдей ни бочки, ночь, и выл совсем не он, а черненькая, неизвестной породы, собачонка. Лежит Касьян, в звезды смотрит, ничего сообразить не может. А собачонка лизнула его в самый рот, да: гав-гав-уууууу... Сплюнул Касьян, отшвырнул собачку. "Это опять та дьяволица припустила ко мне оборотня... Нечисть какая, а..." Выкопал из сена лен и, кряхтя под тяжелой ношей, пошагал к реке. А собачка следом. Остановился Касьян, остановилась и собачка. "А, может, настоящая", - подумал он. - "С собачкой-бы сподручней". - Песик, песик, на! И только песик подошел, окстил его Касьян трижды и в самую собачью морду: - Аминь, рассыпься!.. Но песик вовсе даже не рассыпался, а поднял заднюю лапу на касьянов лен и... и закрутил хвостом. - Настоящий, - весело сказал Касьян. - Ну, в таком разе пойдем в контрабанду, в Польшу. Песик умильно взлаял, побежал-побежал и в аккурат к самой той березе. Огладил Касьян собачку: - Ну, и молодца! - связал небольшой плотик из жердей, сложил на плот лен, на лен одежду, а сам - хлоп - в воду нагишом и по саженкам. Вода теплая, ночь черная, а быстерь - прямо с огня рвет. Плот на веревке за Касьяном, как баржа за пароходом, Касьян фырчит, пыхтит, а плот подается туго. И собачонка рядком плывет, тявкает, пузыри пускает. Касьян и на спину, и на бок, и по-бабьи - совсем закружился мужик. Но, вот, подхватило быстерью и понесло... Хы! Польша, берег! Касьян аж загоготал от удовольствия, выволок лен, опустился на колени, ну кресты класть, ну сладкогласно выводить: "Мо-ря чер-мну-ю ну-чин-нуууу..." Он поет, а песик подвывает. - Песик, песик, на! - огладил его, а он сухохонек, как печка, будто и в воде сроду не бывал. - Ах, анафема, - сквозь зубы пробурчал Касьян, ужал его меж коленок и трижды "да воскреснет бог" прочел. А песик ничего, кряхтит. Осмотрел собачью башку - и даже намека нет, чтоб рога торчали, осмотрел природу - кобелек. - Нет, настоящий, дьявол, - разочарованно сказал Касьян. - А то я-б те вспарил. В Ерусалим-бы мог слетать по обещанью... Глядит Касьян - огонек мигнул. Ба! Деревня, Польша! И прямо на огни. А над леском луна обозначалась, где-то баран блеял, кусточки, травка. - Все, как и у нас, - пробубнил Касьян. - Вот она, Польша-то какая обнакновенная. А ну-ка, нет-ли баньки где? Ввалился Касьян в пустую баню, что под черемухой духмяной, пожевал в сухомятку хлеба, песику корку дал и покарабкался на полок спать: лен в головы. - С благополучным прибытием вас в Польшу, Касьян Иваныч. - сам себя поздравил он, улыбнулся, зажмурился и захрапел. Видел Касьян во сне двадцать пять миллионов титек. Долго-ли, коротко-ли проспал, только слышит: кто-то твердой поступью идет. И песик взлаял. "Не иначе, как польской фабрикант резиновый". И кто-то за скобку, дверь скрип-скрип: - Эй! Кто тут есть живой? - Мы, - поспешно, с готовностью ответил из темной темени Касьян. - Сколько вас? - Нас-то? Один я. Больше никого не предвидится. Касьян, хрестьянин. Из Рассеи в вашу Польшу прибыл по случаю контрабанды. Резиновый титек нам желательно малых ребят выкармливать, которые младенцы. А у нас в обмен заграничный русский лен. Документы верные, в порядке. - Как ты, паршивый дурак, попал сюда? - Это в Польшу-то? А я поперек границы переплыл, господин пан, через речку. А нет-ли у вас спичечек? Темно. Мы к ликтричеству привышные... - Вот я те, жулик, дам леща! Ах ты, анафема! Ах ты, дьявол кожаный!.. Касьян вытаращил глаза, свесил во тьму ноги, руки и все, что полагается. - Да ты, хлоп твою в лоб, не больно-то ругайся! - закричал он. - У нас, хлоп твою в лоб, в Ересеесе, в Рассеи, хлоп твою в лоб, и то не разрешают ругать. Мы к этому не привышны. А то я, хлоп твою в лоб, и сам умею ругаться-то, польская твоя морда, хлоп твою в лоб. Извиняюсь... Карра-у-ул!! И Касьян кувырнулся вниз головой на пол: кто-то ловко приурезал его по шее. "Експорт..." - вспомнилось Касьяну слово. И как блеснул фонарь - Касьян сразу догадался: чортов песик сгинул и замест песика не фабрикант, а заграничный польский солдат. И пистолет торчит. - Эй, Ванька! - крикнул солдат. - Свети сюда. Мне надо рожу его заприметить. Так ты контрабандист? - Так точно, из контрабандистов мы... Вольная профессия... - поднялся Касьян и вторично слетел от хлесткого удара в бок. Касьяна повели. Ванька передом с фонариком, Касьян с солдатом сзади. И пустился Касьян на хитрость: - Меня в Москве все начальство знает. Я на выставку патишествовал. У меня в избе сам Троцкий три ночи ночевал. Очень примечательная у нас армия красная. Пушки страсть, ядра - с избу! Царь-колокол имеется. Вот также в третьем годе пообидели в вашей Польше нашего хрестьянина - Ленин вступился, войной пошел, семь польских деревень спалил за мужика. - Иди, иди! Я те спалю. Сгинешь в тюрьме, - тоже и солдат постращал Касьяна. Глядь - корчма, та самая, и огонек блестит. Что за навождение - корчма! Глядь песик возле ног Касьяна вьется. Касьян как в землю врос и тюк льна с загорбка на землю съехал. - А позвольте вас спросить, - весь дрожа и заикаясь, проговорил Касьян. Позвольте вашу милость удостоверить: теперича здесь Польша или Ересеесе, Рассея?

Вячеслав Яковлевич ШИШКОВ

КРАЛЯ

Рассказ

I

Стоял октябрь. Погода направилась свежая, тихая.

Солнце так же ярко светило, но уже не было в лучах его прежней ласки. Бодрящим, трезвым оком созерцало оно слегка застывшую землю. Поседели травы. Подернулись лужи и болота тонким стеклом молодого ледка. Опал лист на кустах и деревьях. Рассветы стали туманны, задумчивы утра, тревожно-чутки дни, угрюмы ночи.

А вверху, по поднебесью, лишь выглянет солнце, тянулись к югу длинными колеблющимися углами запоздавшие журавли, торопясь от грядущих бурь и непогод в теплые страны, туда, где солнце еще не состарилось, где сверкают тихие реки да зеленеют мягкие бархатистые луга. Летят, курлыкают тоскующими голосами... Скорей, скорей...

Вяч. ШИШКОВ

ТОРЖЕСТВО

Дядя Силантий, спустив портки с сынишки своего Гараськи, сек его вицей, приговаривая: - Будешь, сукин сын! Будешь! Будешь предсказывать! Будешь?! Зажатая меж коленями голова Гараськи орала на всю деревню, а оголенный зад глядел глуповато в небо и раз за разом крылся красными полосами. Прибежали Гараськина мать, подслеповатый дед, кричали на Силантия: - За что ты? С ума никак сошел! А тот не переставая: - Будешь, паскуда?! А? Будешь?.. Я те покажу предсказывать! Гараська посинел, из рубцов вот-вот проступит кровь. Соседи на гвалт сбежались: - Братцы, хватай его! Силантий выпустил Гараську и тряхнул головой, чтоб откинуть свисшие на глаза космы. - Да как же, - нескладно загромыхал он. - Паскуда такая... Стал предсказывать, что, мол, человек от облезьяны превзошел... - Дезентиришки учат, - прокричала мать, утирая Гараське слезы. - К дезентиришкам все бегает, да в ячейку, - сказал отец и закричал: - Значит и ты, сукин сын, не от матки своей, а от облезьяны? Может, от кошки, али от мыша? Задеру, паскуда!.. Предсказатель об'явился новый... Ах, ты... Подай-ка мне его скорее! Но Гараська вырвался и помчался к речке, охлаждаться. А вдогонку: - Я те так вспишу, год к верху задом сидеть будешь... Я те предскажу. Держи его!

Приемный покой в сельской больнице. Пятница — зубодерный день.

Фельдшер Быкобразов, с мясистыми, оголенными по локоть руками, просовывает крепколобую голову в дверь, кричит:

— Эй, чья очередь!

Больных зубами много, у всех от страха сосет под ложечкой: фельдшер не лечит зубы, а рвет. Первая очередь старика Шумейко, у него щека подвязана красным огромным платком, он безостановочно, монотонно и размеренно охает.

— Иди, дедка, иди… — подбадривают его больные.

Николай Ребров последний раз оглянулся на Россию. Под ногами и всюду, куда жадно устремлялся его взор, лежали свежие первоноябрьские снега, воздух дышал морозом, но Пейпус-озеро еще не застыло, спокойные воды его были задумчиво-суровы, и седой туман разметал свои гривы над поверхностью. А там, на горизонте, легкой просинью едва намечались родные далекие леса.

Николай Ребров едва передохнул, остановившееся его сердце ударило с новой силой, он крикнул:

Режим экономии кому полезен, а кому и вреден. Иной от этого режима удавиться может. Например, вот вам фактик небольшой.

Было дело в голодное время. А сам я — мастер по церковному цеху, святых рисовал, то есть живописец. Как ударил голод, тут уже некогда угодников мазать, да и негде: даже попы нуждаться стали.

И вот пришла мне в голову идея:

— А поезжай-ка ты, Семушкин, по деревням, — внушаю сам себе, — будешь с богатых мужиков морды малевать.

Приказано было в нашей деревне Крайней женотдел образовать. Ну ясно, оборудовали. Председательша — Фекла Пахомова — чернущая, как цыганка с табора. И страсть какая злобная — перцем не корми. То есть так взъерошила баб против мужиков, не надо лучше: поедом стали бабы мужнишек есть: "Ах вы, пьяницы! Ах вы, окаянные! Да мы вас, да вы нас…" Даже ежели, скажем, желательно допустить над собственной женой что-нибудь особенное, ну, вот это самое, дак и то она — пошел, говорит, к черту, думаешь, говорит, легко в тягостях-то нашей сестре ходить… А чуть вразумлять начнешь, она норовит ухватом по морде смазать, да с ревом в женотдел: "Караул, караул, убил!" А какое, к свиньям, убил, ежели сам стоишь у рукомойника, нос замываешь, а из носу невинная, конечно, кровь…

Жизнь, полную побед и поражений, хмельной вольной любви и отчаянной удали прожил Емельян Пугачев, прежде чем топор палача взлетел над его головой. Россия XVIII века… Необузданные нравы, дикие страсти, казачья и мужичья вольница, рвущаяся из степей, охваченных мятежом, к Москве и Питеру. Заговоры, хитросплетения интриг при дворе «матушки-государыни» Екатерины II, столь же сластолюбивой, сколь и жестокой. А рядом с ней прославленные государственные мужи… Все это воскрешает знаменитая эпопея Вячеслава Шишкова — мощное, многокрасочное повествование об одной из самых драматических эпох русской истории.

Добрые, то веселые, то печальные рассказы и повести Вяч. Шишкова, которые сам писатель называл «шутейными», составляют основу сборника. Стихийные, яркие, они запоминаются живыми характерами, колоритным языком. А главное тем, что в них живет Россия, какой она была в первой трети нашего века: талантливая, необузданная, смешная, горькая — неповторимая Россия.

Вторая книга знаменитой исторической эпопеи воскрешает драматические события в России XVIII века. Необузданные нравы, дикие страсти, заговоры, хитросплетения интриг при дворе «матушки-государыни» Екатерины II, столь же сластолюбивой, сколь и жестокой. А рядом с ней прославленные государственные мужи… Тем временем казачья и мужицкая вольница во главе с Пугачевым, объявившим себя царем Петром III, рвется из степей, охваченных мятежом, к Москве и Петербургу. Но пока не удалось взять Оренбург…

Дед Андрей отправил на фронт внука и младшего сына, а в 1943-м решил и сам сделать посильный для восьмидесятипятилетнего старика вклад в победу…

Отряду разведчиков к утру надо захватить церковь, стоящую особняком на высоком ледяном откосе. Ее и так трудно будет штурмовать, а ночью еще начинается буран…

Приключения мальчонки Терехи в медвежьем царстве.