Скачать все книги автора Владислав Чупрасов

Очень нервно и припадочно мигал аварийный свет, и сделать с этим ничего не получалось. Ванесса бессильно пнула стенку дополнительного генератора, тот затарахтел, на пару мгновений дав надежду, но тут же коварно затих. А Ванесса осталась с ушибленной ногой посреди темной комнаты.

Хотелось плакать и ругаться матом, но ни того, ни другого Ванесса позволить себе не могла.

Никто не виноват, что на все поселение она - единственный энергетик, который, к тому же, закончил свое образование с весьма паршивыми оценками по профильному предмету. Уже на месте, после распределения, конечно, пришлось научиться многому, причем такому, о чем ни на одной лекции не рассказывали.

На первого человека, родившегося уже с мутацией, ученые набросились так, как будто это был хорошо прожаренный стейк. Бедный хвостатый мальчик еще заорать толком не успел, а его уже подхватили и унесли в лаборатории на высоко поднятых руках. Все, что осталось несчастной матери — какая-то правительственная бумажка да откупные. До того светлого дня мутации изучали уже давно. Но все они проявлялись у людей уже взрослых, можно даже сказать, зрелых, но никогда — у юношей и детей. И тем более, никто никогда не рождался уродом. Все люди, покрытые корой, как деревья, с хвостами, головами, глазами… лишними головами и глазами, конечно, умирали раньше, чем ученые могли постичь суть их болезни. И жены, мужья, дети, внуки находили их в постелях с искореженными руками-ветками, двумя парами глаз на выкате, с пеной у рта. Созывали консилиумы, выставки. Собирались, обсуждали, делились, изучали проблему: думали, почему в Германии больше «деревьев», в Англии — хвостатых и так далее. Собрали даже Чрезвычайный Совет Европы, но ни к чему не пришли и разбрелись по своим местам. Рождение хвостатого младенца потрясло весь мир, а за ним в сотнях городов, деревень, на свет появлялись порченые дети. Выжили из них не все. Спустя десять лет после первого рожденного мутанта все успокоились. Газеты уже не трубили о скором конце света, ЧСЕ так и вовсе больше не собирался после той единственной попытки. У каждой страны сложилось свое мнение по болезненному вопросу: к единому решению никто ведь не пришел. В Америке ненавидели мутантов. И если изуродованных младенцев не топили в ведре (мало ли, пуританское воспитание не позволяло), то, стоило им немного подрасти, стерилизовали и отправляли в резервации.

Февраль в этом году выдался необычайно холодным, зато утро началось так же, как и сотни утр до того — со скандала. Дети прятались под одеялами от включенного света, я принимал душ, а Эржи колотила кулаком в дверь ванной, прося открыть, — ей требовалось больше времени, чтобы накраситься. Надо больше времени — вставай раньше, думал я и не отзывался. Она что-то подозревала и орала, что видела меня голым много раз и еще один ничего уже точно не изменит. Я все равно не отвечал, насвистывая себе под нос «Бар в Амстердаме». Мне хотя бы раз в день экстренно был необходим уголок личного пространства, даже если он был наполнен паром и конденсатом.

Это повышение решительно ничего не значило: просто посыпалась, как расклад домино, вся система, а все из-за одной выпавшей костяшки. Крисфилд стал начальником участка, его заместителем – Ротберг, и все как-то незаметно поднялись вслед за ними, подтянулись на одно-другое звание, приосанились даже.

Словом, всю последнюю неделю полицейский участок гулял в сомнительном заведении «У молодой Пенни» полным составом. А на утро, страдая от похмелья и сварливости жен, все, до единого, натянув весьма натуральные маски скорби на свои не обремененные умом лица, стояли, облаченные в темную форму, на похоронах бывшего начальника, почившего так внезапно, что это было похоже то ли на заказ, то ли на самоубийство. Да что там, когда мужик, едва справивший в веселой компании свое сорокапятилетие, выходит из участка совершенно бодрый, довольный жизнью и последним закрытым делом, а возвращается уже мертвым, на руках у двух офицеров – это все заставляет задуматься.

Почтовая антиутопия.

Как и любой красивый человек, Натан ненавидел себя за это. Раньше, лет десять назад — не всерьез, но от души. Сейчас — не очень активно, но зато отдавая себе полный отчет, за что и к чему это все привело. Это привело его к трущобам Острова. Как только спала юношеская пухлощекость, отросшие волосы начали закрывать топорщащиеся уши, а с лица сошли подростковые прыщи, мама в ужасе охнула. Дело было плохо. Может быть, еще год-полтора никто бы этого не замечал, но в школе или в институте обязательно нашлись бы завистники, настучавшие куда следует: а мальчик-то красивый! И мама приняла единственное верное решение: отправить Натана к таким же выродкам, как и он. К людям очень красивым и очень страшным, каким нет места в уравновешенном и отдраенном до блеска островном обществе. Это проходили во всех школах (школах высшего света, конечно, в трущобах ничего такого не было и быть не могло) на уроках генетики.

С февраля по май корабль простаивал, пришвартованный, впаянный в бок гигантской базы, вместившей в себя сотни экипажей со всех уголков Империи. Команда «Звезды Севера», значительно поредевшая после последней бойни у богами забытой планетки Саас, завершившей войну, откровенно скучала все этим месяцы. Именно поэтому приказ командира подготовиться к вылету был принят с восторгом. Около недели заняли сборы, комплектация пайка и запасов топлива.

По расчетам местных навигаторов, до дома они должны были добраться к сентябрю. Райдал-Маунт, подмигнув командиру, пообещал проложить такой путь, по которому они прибудут домой уже к концу июля. Ему посулили баррель выпивки, и дело пошло быстрее. В середине мая погрузка закончилась (сверху поступила просьба тихо доставить до таможенного порта некий груз), и двигатели ласково загудели, а пол завибрировал под ногами команды.

Сержант Майк Андерсон не должен принимать участия в Дне «Д».

Из-за контузии в последние дни на учебной базе его уже отправляют домой, в Луисвилл, Кентукки. Но на следующий день приказ уже другой: включить сержанта в состав Кричащих Орлов и вместе с ними выкинуть на десантных баржах к французскому берегу. И плевать на травмы. Голова сержанта Андерсена гудит так, будто он пил не лекарства, а вермут и виски вперемешку. Пика на каске сидящего впереди солдата двоится, расползается и никак не собирается воедино. В висках ухает деревенский набат, которому вторит авиация в небе. Баржа царапает пузом песок Омахи.

В тот год Дидрик казался сам себе самым непопулярным человеком на планете. Причем во всех возможных смыслах.

Девушка ушла от него под предлогом того, что не может встречаться с человеком, который постоянно думает о ней. О какой такой загадочной «ней» шла речь, Дидрик не знал. Он всего лишь делал свое дело, так, как умел, вот и все.

Лет через пять, когда девушка захотела вернуться, выяснилось, что она имела в виду страну. Ты думаешь только о своей стране, вот как.

Все к тому и шло с самого начала. Мой конфликт с фон Дуцем вызревал долго и мучительно, чтобы в один прекрасный момент разразиться первостатейнейшим скандальцем, в котором я, можно сказать, даже не принимал участие. Меня не удосужились пригласить на педсовет «по делу». Общим решением было постановлено: мои воззрения негативно влияют на рабочий процесс, что автоматически исключает меня из списка людей, которые могут заниматься научной деятельностью. Ну, не больно-то и хотелось. Словом, мне в кабинет торжественно принесли бумагу на подпись — как я и ожидал, это бланк увольнения по собственному желанию.

«…Попрощавшись с ним, я сунул надорванное по линии сгиба фото в нагрудный карман и сделал несколько шагов по затвердевшему от жара песку.

Подцепил и разрезал лежащий прямо на земле клубок проволоки, ссохшийся от крови. Опустил гюрзу на землю и посмотрел вперед. За лимонно-желтым маревом, поднятым машинами летных служб, начинался последний километр колючей проволоки.

Мне показалось, что где-то угрюмо бьет метроном.»

Збигнев Дан, август-май 20..

Когда Лилю и Игната привезли на базу с простреленным легким и открытым переломом ключицы соответственно, Алексей подумал, что это все, конец. Уже погибшие его волновали мало, да и Игнат с его переломом, если быть совсем уж честным, тоже. Поэтому все время он проводил рядом с кроватью сестры, держал ее за руку, не отходил даже тогда, когда на этом настаивали врачи, суетящиеся рядом. Поэтому он видел все: как Лиля открывает глаза, кажется, даже узнает его, как пытается что-то пробулькать сквозь трубки, и снова засыпает под действием снотворного в капельнице. То, что девушка испытывает наяву куда большую боль, чем во сне, было видно невооруженным взглядом. Поэтому Алексей просто сидел рядом, держал тонкую, иссохшую руку и по одному снимал с запястья браслеты — по одному в день. Должно было хватить как раз на неделю.

Что драконов не существует, знали все. Есть оборотни, русалки-утопленницы, мертвые короли, колдуны и ведьмы. А вот драконов — нет. Знала об этом и Мариса, и ей это очень не нравилось. Она плюхнула наваристый бульон в плошку, на дне которой медленно шевелился разварившийся кусок мяса. Поставила ее перед мужем и ушла наверх. Йон обреченно смотрел в свою плошку и неохотно ковырял мясо ложкой. Бульон этот стоял у него уже поперек горла, несмотря на то что этого лося он сам поймал днем раньше. Ему бесконечно надоели и лось, и жирный суп, и перловка, мятой кучей окружающая кусок мяса. И даже веточка укропа, вращающаяся в самом центре, ему надоела. Изо дня в день ничего не менялось. Йон отодвинул стул и поднялся наверх. Мариса сидела в кресле, закутавшись в клетчатый плед. Она выглядела не больной, но уставшей, поэтому взгляд, которым она сверлила стену (арбалет без болтов, тяжелый меч, регулярно падающий с креплений, рога северного линдворма, заключенный в раму тускло поблескивающий лист), казался затуманенным.

В доме была довольно большая библиотека, прямо как в полных аристократизма английских особняках. От пола до потолка, вдоль стены, тянулись полки из красного дерева. Те, что находились повыше, пустовали, а на самых нижних книги теснились друг на друге, в два ряда.

Тихо поскрипывало кресло-качалка, на укрытых пледом коленях лежала книга, перевернутая обложкой вверх.

«Англичане, новозеландцы и австралийцы в Первой мировой войне». Громкое имя автора, серая с зеленым обложка, многотысячный тираж. Мелкие буквы, цветная вклейка с серыми фотографиями, картами и моделями легкого вооружения.

Я впервые пожалел о том, что родился в Петербурге. До сего дня непоколебимый авторитет петровского города возвышался надо мной вечно любимым и грозным наставником. И вот он разлетался в кровавые ошметки у меня на глазах.

Вот канонадой грянуло стекло, осколок долетел и черкнул меня по скуле. Я вздрогнул и решительно зацепил пальцем спусковой крючок отцовского «смит-вессона».

* * *

Я был уверен, что вряд ли проснусь. Но нет, проснулся, поднялся и пошел куда-то со всеми. В голове мягко гудел туман, отчего шорох одежды и шагов тех, кто шел рядом со мной, был практически неслышен. Я споткнулся и налетел на идущего впереди блондина. Он вяло и безэмоционально огрызнулся, и я понял, что ему нет до меня никакого дела, как, впрочем, и наоборот.

Когда Альберт пришел в тот мир туманной осенью, ему сразу же дали понять, что сама по себе человеческая жизнь не очень-то многого и стоит. Все взрослое население работало на Завод – огромный город. В Заводе никто из горцев никогда не бывал и Альберт даже не знал человека, который мог пройти те километры, что отделяли Гор от единственного входа в Завод, небо над которым всегда было серым. По крайней мере, никто из ушедших назад не возвращался.