Скачать все книги автора Василий Павлович Щепетнёв

Василий Щепетнев

Черная охота

12 августа.

Канцелярская скрепка отогнутым концом царапнула бумагу.

- "Оптимальные издержки - пять единиц", - продекламировал торжественно Советник. - Что скажешь?

- Малахов учтен? - Куратор наполнил минералкой стакан.

- Ну-ка... - Советник пробежал глазами две страницы распечатки. - Да, включая Малахова.

- Не уложатся, - Куратор набрал воду в рот, помедлил, перекатывая нарзан от щеки к щеке и, наконец, проглотил.

Василий Щепетнев

ЧЕРНАЯ ЗЕМЛЯ

Часть первая

1928 г.

- И, значит, кем это ты будешь? Никифорова немного мутило после вчерашнего. Солнце палит не слабее мартена, а тут еще бравый возница со своими расспросами. - Возможностей много, - говорить все же легче, чем идти пешком по шляху. Добрый человек дозволил сесть на телегу, почему не поболтать - не побалакать, как говорят тут. Говор местный Никифорову нравился ужасно - и мягкое "г", и малороссийские словечки и вообще, какое-то добродушие, разлитое вокруг, неспешность, ласковость. - Много? То добре, что много. Ну, а например? - Например, вести кабинет агитации и пропаганды, - Никифоров хотел сказать "заведовать кабинетом" но постеснялся, вдруг посчитает приспособленцем или, того хуже, выскочкой, карьеристом, - в доме культуры работать, библиотеке, кинотеатре, фотокорреспондентом в газете... - И всему ты уже выучился? Успел? - Не всему пока. Два года учимся. Один прошел, другой впереди. - Получается, долгонько в подмастерьях ходить вашему брату приходится. Не тяжело? - Кому как. Дисциплин много, требования большие, конечно, но справляемся. - А к нам... - На практику. До осени. Ударников учебы по одному посылают, а других группами. - Ты, получается, ударник. Молодец, молодец, - возница, казалось, потерял к Никифорову всякий интерес и даже стегнул пегую кобылу, чтобы веселее бежала. Никифоров в который раз попытался устроиться поудобнее на дерюжке, что дал ему возница, но выходило неважно. - Вы часто на станцию ездите? - спросил он. - Да по-разному, как придется, - неопределенно ответил возница. Они встретились на станции, и узнав, что Никифорову нужно в Шаршки, тот предложил подвезти часть пути, до Темной рощи. Оттуда недалече будет, версты четыре, а ему, вознице, до Шуриновки ехать, это направо, соседи. Никифоров перестал и пытаться, лежал, как лежалось. На удивление, стало легче. В конце концов, не по городской брусчатке едет, по мягкой земельке. Сейчас, правда, она от жары растрескалась и пыли много, так что пыль, пыль - та же земля. Он смотрел по сторонам, смотрел опасливо, но земля перестала кружиться, небо тоже оставалось на месте. Живем, брат! Долго ехали молча. - Вот она, Темная Роща. Пройдешь ее, церковь увидишь, на нее и иди, не заплутаешь, - возница притормозил, давая Никифорову сойти. Никифоров пристроил сидор, взял в руку чемоданчик, неказистый, фанерный, но с него и такого хватит, попрощался: - Спасибо вам! - Да на здоровье, на здоровье... Роща была совсем не темной. Березки, беленькие, гладенькие, откуда ж темноте? Он шел мягкой пыльной дорогой, потом сошел на стежку, что бежала рядом в траве - легче идти и чище. Дорога ушла куда-то в сторону, но он о ней не жалел. Найдется. Не темной, но тихой, покойной. Он прошел ее из конца в конец, а слышал лишь птичий щебет, и тот доносился снаружи, с полей. Может, он просто плохо слушал. Или попримолкли от жары всякие зверушки. Кто тут может жить? Зайцы, лисы, совы? Впереди поредело. Кончилась роща. Никифоров вышел на опушку, огляделся. Церковь, да. Церковь проглядеть было мудрено: высокая, она еще и стояла на пригорке, и купол ее, серебряный, блестел ярко и бесстрастно. Не было ему дело до Никифорова. Ладно. Долой лирику (лирикой отец называл все, не имеющее отношение к делу, к службе и Никифоров перенял слово). Купол и купол, стоит себе, а креста-то все равно нет. Спилили. Он на мгновение представил себя там, на верхотуре с пилой в руках, окинул взглядом округу, увидел себя-второго здесь, на опушке, букашечка, муравей, и сразу закружилась в голове и дурнота подкатила. Стоп, кончай воображать, иначе заблюешь эту деревенскую пригожесть, травку-муравку, одуванчики... Он постоя, прислонясь к стволу, местами действительно гладкому, а местами и корявому, шероховатому. Во рту появился вкус свежего железа, побежала слюна. Травка, зеленая травка. Муравей зачем-то карабкается на вершину, чем ему там, на земле плохо? Залез, залез и замер, оцепенел. На солнышке позагорать хочется, букашки, они тоже люди. Стало легче, почти хорошо. Все, пошли дальше. Тропинка раздваивалась: можно было идти вверх, к церкви, а можно и обогнуть. Крутизна смешная, плевая, но Никифоров выбрал второй путь. Да и не он один, судя по утоптанности земли. Пригорочек тоже пустяшный, просто по новизне показался большим. Обойдя его, Никифоров увидел село. Большое, этого не отнять. Тропинка раздалась, просто шлях чумацкий, да и только. По нему возы должны катить, ведомые волами, могучими, но послушными. Цоб, цобе, или как им еще командуют? Никифоров шел, стараясь угадать нужный дом, сельский совет. Строились вольготно, совсем не так, как в городе, сосед соседу кричать должен, чтобы слышали. Похоже, больше версты тянуться село будет. Дома. И виноград. Никифоров впервые видел виноградники, раньше он даже не представлял, что это. Виноград, конечно, ел, но вот как растет - только догадывался. Догадки выглядели красивее, чем действительность. Встречных, деревенских, попадалось немного. Одна старушка и одна собака. Старушка была одета не в черное, как городские, а в цветастое. Как это называется - кацавейка, свитка? Бабские тряпки, вот как. Старушка искоса посмотрела на Никифорова, но не остановилась, прошла мимо. Собака же, обыкновенный кабыздох, оказалась любопытнее и, поломав свои собачьи планы, затрусила за Никифоровым. Попутчик. Никифоров пошел бойчее, нужно многое успеть за день, а село оказалось бескрайним. Село единоличников, как со смешанным чувством неодобрения и смутной зависти сказали ему в отделе практики. Крестьянин-единоличник. Какие же еще бывают - двуличники, многоличники? Мура в голове, мура и сор. Никифоров поморщился, невольно вспомнив вчерашний вечер, пожадничал он с горилкой, перебрал, оттого и квелый такой, и мысли глупые лезут. Навстречу другая старуха. Или та же, огородами вернулась и опять назад пошла? Нет, другая, вон и очепок на голове красный, а прежде желтый был. Никифоров обрадовался всплывшему слову - очепок. Он подошел поближе, чего плутать, язык есть. - Здравствуйте, добрый день! - он помнил науку - любой разговор начинать с приветствия. - И тебе здравствуй, - ответила старуха. Или не старуха? Лет сорок, пожалуй, будет. - Не скажите, где сельсовет у вас? А то заморился, иду, иду... - он улыбнулся чуть смущенно, деревенские это любят - поучить городского. - Сельсовет? Власть тут, вон в новой избе, за Костюхинским домом. - Каким домом, простите? - А с петухами который, увидишь, - и засеменила дальше. Старуха! Дом с петухами оказался следующим. Петухи во множестве красовались на стенах избы - яркие, большие, с налитыми гребнями и хвостами-султанами. Нарисованные. Наличники тоже - петухи и петухи. И над крышей флюгер-петух. Костюхинский, да? Точка отсчета. Виноградник тоже - не только по линейке, как у других, а еще и чашей. Веселые люди здесь живут. Мелкобуржуазные индивидуалисты. Виноградники уходили далеко за дом. Наверное, весь народ там, на частнособственнических десятинах. К следующему дому вела дорожка, посыпанная желтеньким песочком. Нет забора, нет и калитки. Новая изба, сельсовет, надо понимать. И действительно, деревянная вывеска, и, красным по зеленому выведено: "Сельсовет". Больше ничего. Еще одна старуха, третья уже по счету, возилась на крыльце, сметала искуренные цигарки, бумажки, прочий мусор. Уборщица. Он опять подобриденькался. - Откуда будете-то? - с какой-то опаской, что ли, смотрела на него уборщица. Просто настороженность к чужаку, городскому. - А студент я, студент, - успокаивающе протянул Никифоров. - На летнюю практику приехал. Мне бы вашего секретаря, сельсоветского. Отметиться, и вообще... Дела обсудить, работу. - Не ко времени ты, студент, приехал. - Так не я решаю, повыше люди есть, - наверное, как каждой сельской жительнице, все городские для нее отъявленные бездельники, наезжающие в деревню людей от дела отрывать. Никифорову стало досадно. Нет, чтобы встретила его молодая дивчина или хоть кто-нибудь из комсы, лучше все же дивчина, - а тут бабкам объясняй, расшаркивайся. Бабка хотела ему ответить, раскрыла было рот, да передумала, посторонилась и просто махнула рукой, мол, проходи. Отыгралась на песике, верно затрусившим за Никифоровым: - Геть, геть отсюда, поганый! Никифоров прошел внутрь - сени, коридорчик, комнатка. За простым, наверное, кухонным столом сидела если и не дивчина, то уж никак не старуха. - Тебе кого? - спросила она. Можно подумать, горожане каждый день ходят толпами в этот занюханный сельсовет. - Вам должны были насчет меня сообщить... - Никифоров старался говорить солидно, как положено человеку из области. - Ты, должно быть, практикант, да? По разнарядке? - Практикант, - согласился Никифоров, хотя слово это ему не нравилось. - Мы тебя ждали, да, все подготовили, только... - она запнулась на секунду, подыскивая слова. - Тебе нужен товарищ Купа, он сам сказал, чтобы вы к нему шли. Он у нас секретарь сельсовета. - А вы? - Я помощница. Помощница секретаря сельсовета, - должность свою она произносила с торжественностью шпрехшталмейстера, и именно эта серьезность заставила Никифорова сбавить ей лет десять. Она его ровесница. Ну, почти. - Комсомолка? - требовательно, как имеющий право, спросил он, и девушка признала это право. - Да. Три месяца, как комсомолка. - А лет сколько? - Два... Двадцать... - Ага, - он подумал, что бы еще сказать такого... начальственного, но не нашелся. - Где я могу найти товарища Купу? - Так у него... У него с дочкой, с Алей... - С Алей? - Алевтиной... Ну, вы его в церкви... то есть, в клубе найдете. Он там, как-то неясно, неопределенно сказала она. - Понятно, - хотя понятного было мало. Зато перешла на "вы". Впрочем, это как раз зря, пережиток. - Значит, клуб у вас в церкви? - В бывшей церкви, - помощница потянулась к чернильному прибору. Явно, чтобы просто повертеть в руках что-нибудь. Прибор был пустяковеньким, дутой серой жести "под каслинское литье", ручка с пером - лягушкой. Чернила тянулись вслед перу, противные, зеленоватые. - Мне его ждать, или как? - Даже и не знаю. У него ведь с дочкой... Ага. Отцы и дети, конфликт поколений. Из деликатности Никифоров не стал расспрашивать. Хотя личных, семейных дел быть вроде и не должно, но сельские люди консервативны. Патриархат, косность, темнота. - Организация большая? Сколько комсомольцев на селе? - Да с десяток будет... - девушка тосковала: макала без надобности ручку в чернильницу, старой пестрой промокашкой вытирала на столе капельки чернил, смотрела в сторону. - Маловато, маловато, - хотя цифра была больше, чем он ждал. Село-то богатое. Он постоял немного, затем, решив, что далее быть ему здесь ни к чему, пошел к выходу, на волю. - Я в клуб. Никифоров сообразил, что так и не познакомился. Себя не назвал, имени не спросил. Промашка. Маленький минус в кондуит. Не возвращаться же, право. Будет, будет время перезнакомиться. Он шел обратно, получилось, лишнего оттоптал, бояться лишнего не след, нужно будет - вдругорядь пройдет, пустое. Сейчас он замечал людей, те, действительно, возились на задах своих виноградников. Как тут у них насчет культурного отдыха? Коллективную читку газет разве устроишь, когда всяк на своем клочке земли? Никифоров вспоминал установки преподавателей: с чего начать, кого привлечь, на кого опереться. Действительно, даже с этих позиций коллективное хозяйство куда предпочтительнее. Лекция о пользе обобществленного труда входила в перечень обязательных, Никифоров знал ее назубок и готов был пизложить среди ночи, только разбуди. А как читать здесь, когда все врозь? Ничего, разберемся. Сельские сходы, клубные вечера, культурные посиделки... У ограды кабыздох, преданно сопровождавший Никифорова, оставновился и, гавкнув, затрусил прочь. Боится. Верно, лупили раньше почем зря религиозные старухи. Над входом, вратами издалека виден был кумачовый транспарант:

Василий Щепетнев

Десять миллиаpдов обезьян

Оскyдели pоссыпи. Большyю часть золота добывают сейчас не yдачливые авантюpисты, а тpyдовые коллективы. Самyю беднyю поpодy, в котоpой дpагоценного металла на тоннy мышка наплакала, извлекyт, высосyт мyдpеные механизмы. Джеклондоновскомy геpою с его лотком, кольтом и yпpяжью веpных собак остается лишь пеpеквалифициpоваться в заводчика маламyтов. Вpемя самоpодков yходит.

То же самое, похоже, пpоисходит и pоссыпями твоpческими. Если Бах, Бетховен или Моцаpт нашли вокpyг себя сотни часов мyзыки, то совpеменным композитоpам и десяток наскpести тpyдно. Или вот дpаматypгия. Сколько пьес написал Лопе де Вега и сколько Бyлгаков или Михалков-самый-стаpший?

Василий Щепетнев

Книжная стража

Недавно один писатель поделился со мной опасением, что Интернет-де становится прибежищем графомана. Прет и прет в сеть косяком, дурашка. И как его оттуда изъять? Сидит там, бесплотный, и дурно влияет на современную словесность. Прежде такого не было, прежде графоману хода в свет не давали. Он лично и не давал. Было у него право. А сейчас мало того что прилавки заполнены дешевым ширпотребом - так ведь каждый, действительно, каждый может накарябать невесть что и поместить в Интернет. Без спросу! Ужасно. Я спорить не стал. Утрата права всегда горька. И ведь верно, прежде над книгой работали серьезно, никакой снисходительности, потачки. Нарочно на то поставленные люди не допускали безыдейности, порнографии, насилия и иного непотребства. А графоманов изнуряли литературной учебой. Просили переписать главы с тридцать первой по сто шестьдесят девятую. Изменить профессию героя. Затем пол. Привести фабулу в соответствие с решениями последнего исторического пленума. Самые отчаянные даже советовали вовсе бросить писать, хотя последнее было небезопасно. В ответ настрочит человек жалобу, мол, он ветеран, от чистого сердца хочет научить молодежь уму-разуму, а ему-графомана! Аветеран, между прочим, о ведущей роли пролетариата повествует. Это что же получается, товарищи? Нет, литучеба - деликатнее и надежнее. И потом - рабочее место. Представление о графомане как о существе кровожадном, клыкастом и чрезвычайно опасном распространено повсеместно. Заслуживает ли он такой славы? В чем зло, источником которого вдруг становится человек пишущий? Покуситься на казенный пирожок он не может при всем старании, поскольку и пирожка-то никакого для него не заготовлено. Раньше-да, был пирожок, даже не пирожок, а кулебяка о четырех углах, и потому приходилось отбиваться от тьмы желающих куснуть поближе к начинке. Страшилка на ночь: "придет графоманище, притащит романище..." И приходили. И приносили. Редактор бился, аки лев. Со всех сторон обрушивались на него рукописи, буквально пудами, а он решал - проза или чушь, поэзия или виршеплетство. Причем решение не было сопряжено ни с малейшей ответственностью: будет пользоваться книга успехом, раскупится, либо, напротив, весь тираж пойдет в переработку - не важно. Меркантильные интересы мало влияли на издательское дело. От книги требовалась правильность, вот что важно. Талантливость тоже, конечно, неплохо. Проблема заключалась в том, что границы талантливости человек у пирога проводил в непосредственной близости от себя. Вокруг себя. Свят круг, спаси, свят круг, сохрани. От сумбура вместо музыки, от мазни и пачкотни так называемых абстракционистов, от... Думаете, сочинять - легкое дело? Вольное? Для графомана - да. А писатель организованный, писатель со справкой знал: существует список рекомендованных тем, художественного раскрытия которых с нетерпением ждет родная и горячо любимая известно кто. О преимуществах стойлового содержания крупного рогатого скота, о необходимости скорейшего построения гиганта металлургической промышленности, о... Много, много чего имелось, выбор богатый. И с материалом помогут, статьи, отчеты, рапорты предоставят, поездку организуют в колхоз-маяк, ты пиши только... Экспертов назначали! Захочет, например, писатель поведать о буднях милиции, что-нибудь этакое, с выстрелами и погонями, чтобы читатель не отрывался от книги до последней страницы, а ему- шалишь, брат! Сначала рецензию положительную от самой милиции принеси, тогда и разговор будет. Потому в старых книгах представители специфических органов всегда были смелыми, умными, проницательными и сердечными, а вопрос о коррупции даже и возникнуть не мог. Правда, детективы читались тяжело: милиция всегда начеку, преступник всегда одинок и глуп, где ж интрига? Приходилосьлибо переносить действие во времена гражданской войны, либо, если уж очень хотелось написать лихо, остро и современно, придумывать несуществующую страну Капиталию, где честный комиссар с верным помощником сражался с мафией, продажными властями, секретной полицией... Старым книгам почтение особенное. На них вырос. Каждый уголок лично загибал. Иллюстрации разглядывал часами, находя место среди героев и для себя. И потому каждую книжку сейчас перечитываю с опаской, вдруг покажется глупой и наивной, тогда ведь глуп и наивен я сам. Но ничего. Читается. И порой читается интереснее, чем прежде. Например, не столь давно я отыскал приключенческий роман (сейчас бы его обозвали технотриллером) Г. Адамова "Тайна двух океанов". Все есть в романе - и тайны, и чудища, и шпионы, но пуще всего поражает эпизод с ремонтом подводной лодки в океанических глубинах. Вредитель все-таки навредил! И вот доблестный экипаж починяет сутками напролет, без сна, без роздыху. А замполит в дни трудового штурма так же без роздыху выпускает стенную газету по несколько раз на дню, дает сводку промежуточных итогов соревнования по внутренней связи. Выдастся у кого свободная минута, так человек бегом-бегом к стенгазете. прочитает, кто впереди, а кто отстает, и тут же, воодушевленный. назад. Планы вредителя, естественно, не могли не провалиться. При такой-то стенгазете! Первая мысль - эпизод автор вставил по недомыслию, а вторая - издевался он над литературными регулировщиками. Велели укрупнить роль политорганизатора? Да пожалуйста, хоть восемь порций! Когда-то товарищ мой ездил в ГДР как труженик передового совхоза. Перед встречей с передовиками тамошними его, как и других, строго-настрого предупредили, чтобы не вздумали говорить, что они, советские, надаивают от коровы по три тысячи килограммов за год. Товарищ, разумеется, согласился, и на дежурный вопрос на вечере общества дружбы с представителями немецких социалистических крестьян о надоях ответил - пятнадцать тонн! Знай наших! Редакторы - они разные. Бывают и замечательные. Но находиться в полной зависимости даже от самого достойного человека - счастье сомнительное. Вдруг талант двинется не туда, выпорхнет за границу? Ну не глянулся человек никому. Бывает. Может, не поняли пока, или текучка глаза застила. Или действительно, пишущий того... графоманище. Что за беда, если уйдет он в Интернет? Места много. Сядет где-нибудь в уголке, выставит творение-другое - кому ущерб? Мегабайт дешев, к тому же оплатит его человек сам. Чтобы не расстраивался, не впадал в уныние, ему помочь нужно. Делом. Создать утешительный счетчик посещения. Такой, чтобы посмотрел на него человек и порадовался. Не за себя - за людей, которые наконец прозрели. Пишите, господа!

ВАСИЛИЙ ЩЕПЕТНЕВ

ПОЗОЛОЧЕННАЯ РЫБКА

(ЭПИЛОГ №2)

Сегодня он обедал в одиночестве. Дивный шашлык, брюссельская капуста, виноград "дамские пальчики", вино - выдержанная "Массандра", поданная в хрустальном графине, - не вызывали никакого отклика. А как он радовался этому изобилию в первые дни! Нет, не так. Он радовался всему, и в первую очередь - возвращению. Радовался и предвкушал. Конечно, он понимал, что время всенародного ликования, демонстраций, листовок, кубометрами разбрасываемых с вертолетов, и сияющих пионеров с огромными букетами сирени прошло, но все же, все же... "Покорители Венеры, вас приветствует Родина", что-нибудь в этом духе ожидалось непременно. А получилось куда проще, скромнее, приземленное, что ли. Смотри, почти каламбур, жаль, сказать некому.

Василий Щепетнёв

ЗАПРЕТ HА КРАСИВУЮ ЖИЗHЬ

В Сети из писателей чаще других встречаются фантасты. Hе то чтобы труженикам иных жанров путь сюда был заказан, вовсе нет. Поискав, вы непременно найдете деревенщика, детективщика, гипермодерниста, просто писателя. Hо фантасты обживают Сеть активно и с песнями, как когда-то киношные комсомольцы целину, некоторые просто не вылезают из конференций, не боясь поспорить и с критиком, и с читателем, и с братом-фантастом. Фидошно-хакерский сленг пришел на смену купырям и старику Ромуальдычу. Глядишь, и роман напишется на компьютерную тематику, "Вельзевул форматирует винчестеp". [еправда. Роман назывался "Мессия очищает диск". -- МЗ] О компьютере как о машине для работы, об Интернете как о повседневном, рядовом, обыденном явлении я услышал на одном из конов и был поражен: уже? действительно? можно потрогать руками? Оказалось - уже... и можно... чем я с удовольствием и начал заниматься. В Сети (сначала в Фидо, потом и в WWW) - просто мир полудня двадцать второго века. Всеобщая любовь, уважение и свобода. Книги, еще не изданные - пожалуйста, извольте получить; любой отзыв принимается автором на ура - при условии, что он положительный, лучше - восторженный. Hикто, никто за нашим столом не лишний. Хорошо! Красивая жизнь! Слишком красивая, чтобы длиться долго. Hа днях отечественные фантасты и литературные агенты заявили на всю WWW: помещение произведенй в Сети без ведома и, главное, согласия авторов является незаконым. Отсюда естественное требованиe: подобную практику прекратить и материалы, уже размещенные в различных уголках "паутины", срочно убрать. Ликвидировать. И началось.

Премия "Бронзовая улитка" 1999г. в номинации повесть.

Великолепное исследование романа Конан-Дойла «Собака Баскервилей» с точки зрения непредвзяого читателя. Было опубликовано в 2002 в журнале «Компьютерра».

Собственно, эта повесть лишь небольшая часть романа «Обратная сторона Игры»…

В. Щепетнёв

Удивительные и странные дела творятся в дальнем поселении, почти на границе обитаемого мира. Кандианские Аббатства встревожены. В помощь тамошнему священнику они направляют молодого помощника — подающего надежды киллмена Иеро Дистина. Никто не ждет от юноши особых подвигов и чудес… Но обстоятельства складываются так, что ему волей-неволей приходится взять на себя ответственность за жизнь целого поселка.

Опубликовано под псевдонимом «Кевин Ройстон»

История про вурдалаков, обитающих в Центральном Черноземье.

Рыцари Ордена Кор. Звездолетчики с крейсера «Королев», стартовавшего с Земли в 2026 году и… «опоздавшего» с возвращением на 8000 лет. Отныне они живут в мире далекого будущего, в результате глобальной катастрофы скатившемся к далекому прошлому. Здесь бароны и крестьяне живут в феодальных замках и селениях, в лесах обитают варвары-мутанты, с людьми воюют и торгуют пришельцы из космоса, а где-то под землей скрывается таинственный Навь-Город — родина странных, темных, могущественных существ. Здесь лучший из рыцарей Ордена Кор — бывший бортмеханик Корней Фомин — снова и снова сражается с порождениями Зла — монстрами и пришельцами из иных измерений, мутантами и «чужими». Такова его обычная работа — работа человека, защищающего добро и справедливость с оружием в руках….

Картофелина, розовый мятый шарик, подкатилась к моим ногам, потерлась о туфли — левую, правую, снова левую, — и совсем было решилась успокоиться, как автобус попал в новую выбоину. Толчок, и она заскакала, прячась, под сидение.

А я уже начал к ней привыкать. Думал, подружимся.

Из-за выгороженной кабинки водителя тянуло дымком. Нашим, отечественным. Моршанская фабрика табачных изделий. Сердцевинная Русь, посконь да лыко.

Я глянул в окно. Залапанное до верха коричневой дорожной грязью, оно все-таки позволяло убедиться — Русь, точно. Лужи, распластанные вдоль обочины, не отражали ни неба, ни кустов, ни обочины. Или автобус, округа и небо слились в одно серое ничто, и тогда — отражаемся. Значит, не призраки, существуем. Бываем. И едем в райцентр Каменку. Для меня это промежуточный путь, мне дальше, в деревню Жаркую Огаревского сельсовета.

Помимо прочих увлечений, принц Петр Александрович Ольденбургский весьма интересовался и археологией. Можно было организовать экспедицию в Грецию, в Италию, в Египет, да куда угодно, но принц резонно заметил, что "Египет и без меня вниманием не оставят, а вот Россия на карте мировой археологии воистину Terra Incognita. Только у нас можно совершать великие открытия, не покидая собственного имения, — писал он известному историку и археологу Ивану Егоровичу Забелину. — Вы, мой уважаемый друг, исследуете Москву. Великий город, великий труд. Мне же моя интуиция, чередуясь с моим воображением и ленью, подсказывают приглядеться к Рамони

Корней Петрович Ропоткин — хирург в больнице райцентра Тёплое Черноземской области, а по совместительству судмедэксперт в местной милиции. Однажды ночью ему приходится присоединиться к опергруппе, чтобы осмотреть труп в отдалённом колхозе Волчья Дубрава. Женщина убита необычно — деревянным колом. Ещё более странно, однако, то, что через сутки труп исчезает из прозекторской, и вместе с ним пропадает сторож морга. А ведь события ещё только начинаются...

 Повесть напечатана в журнале Искатель № 01/2011

Опубликовано в журнале «Компьютерра» 26 ноября 2012 года.