Скачать все книги автора Валерий Николаевич Шелегов

«…история эта — о людях, для которых работа стала религией. Со всеми вытекающими отсюда последствиями: кодексом порядочности, жестокостью, максимализмом и божьим светом в душе».

Олег Куваев

Мёрзлая пока под глубоким снегом земля в полях. Но потянуло уже влагой верховодки с речки Иланки. В прогретый воздух примешался сладковатый привкус краснотала, горчинка — от забусевших к этому времени ольхи и боярышника, что чертоломом в займище за Иланской согрой. Снега нынче выпали небывалые. Потому и весна не торопится убирать свой снеговой покров с земли. Но терпок, стал воздух от перегорающего на солнце навоза, что намётан соседом под хлев за забором; сосновым дымом от избяных печей, сладок березовый потяг от хозяйских бань.

Стар стал Аркадий Данилович Супрунов. Ныне в сентябре ему восемьдесят исполняется, но скор еще на ноги, бегуч по деревне; вечерком к своему дому ползет. Часто не доходит; привалится где-нибудь на солнышке и спит пьяненький. Люди в деревне знают, что я Супруну не родственник; каждую осень приезжаю на пару недель порыбачить на Кану.

Квартирую в его доме. Старуху свою Супрунов похоронил давно. Живет одиноко в пустом от мебели и гулком от высоких потолков доме. Тем не менее, кто-то из соседей да зайдет, сообщит, где на этот раз казак притомился. Приходится идти за ним, валить его себе на плечо, и нести домой, который раз удивляясь легкости его воробьиного веса: росту в нем метр с кепкой.

Зрелое лето на дворе. Зелень яркая, комар кроется в сырых кущах; жаворонок в голубых небесах щебечет. В такие часы земные и человеку жить нравится. Но не всякий человек пришёл на эту землю украшать её своими делами, обустраивать.

Нотариус Бескина (Мухина) внешне смахивала на сопливого бульдога в очках, на старую откормленную суку этой породы на кривеньких лапках с отвислыми и засохшими сосками. И ходила-то Бескина (Мухина) как-то бульдожьи: механически — раз — два, раз-два…

…Ночь Фима спала неспокойно. Поднималась от тёплой печи и шла в остывшую кухню к окну, будто кто её туда звал. Яркими замытыми бусинками виделись звезды на морозном небосклоне. После дневной оттепели мороз давил прикордонную тайгу, река Кан подо льдом грелась, ворочала плечами, лед лопался. Фима не слышала этого ворочанья Кана, но с молодости знала — при таком батюшке так бывает, лед дыбится, сухо выстреливает.

— «Как там Зорька? Тепло ей в хлеву? Голодная корова, теленочек под сердцем». — Фима жалела кормилицу, плакала, качала головой, слезы замывали глаза. Оттого и звезды в небе росисто подрагивали при взгляде на них.

В молодые годы Фомичевы успели обстроиться и на пенсии жили безбедно. Усадьба у них богатая. Надумай хозяева кинуть Индигирку и уехать на материк, — не скоро и покупатель дома сыщется.

Фомичев двор с улицы не обозреваем, загорожен дровяником и островерхим гаражом из листового железа. В холода там зимует «Москвич», в летние месяцы загаженный куриным пометом.

Сам Фомичев на «Москвиче» не ездит — возраст. Но молодится, еще румяный, с лукавыми глазами и сальными на баб, и золотого нательного крестика на цепочке от людей не скрывает. Медвежеват видом, носит джинсы шестидесятого размера и любит выпить.

1.Утерянная Ойкумена

В конце августа улетел из Москвы в Красноярск. На установочной сессии разбирали мою повесть «Люди золота жаждут». Сокурсники сравнивали повесть с « Печальным детективом» Виктора Петровича Астафьева.

Профессор Лобанов нашёл внешнее сходство с всемирно известным писателем.

В Канске ждут родители. К Виктору Петровичу Астафьеву, решил, обязательно заверну из Красноярска в село Овсянку.

Устойчив и ароматен воздух русской жизни в сибирском городке Канске.

Требует на вечернее покаяние голосистый колокол Троицкого собора.

Зимнее солнце в холмах. Церковь розовеет багрянцем. Густеет воздух в степи за городком.

С колокольни — вольный простор.

Золоченые кресты на маковках собора, с прорезью внутри, малиновой медью светятся в закатных лучах солнца.

Солнце медлит за горизонт. Висит малиновым шаром в далеких холмах.

От работы, пешком, до рынка Ивану было рукой подать. С утра Ольга наказала ведро картошки купить. Сегодня, он после недельного простоя, ремонт машины закончил. ЗИЛ опять на ходу, двигатель с капитального ремонта поставил, резину и ту поменял. Старая-то почти облысела. Поэтому новой резине Иван радовался больше, чем концу ремонта. И настроение у него было хорошее, и день выдался добрый, без нервотрепки.

Покупать с базара Иван не привык. На Севере уже пятнадцать лет живет. За это время и квартиру в пятиэтажке получил, и теплицу успел выстроить. Огурцы, помидоры, укроп и все такое, вплоть до морковки под засолку капусты, они с Ольгой не покупали. А вот с картошкой весь поселок бедовал. Не растет она на Индигирской землице как положено. И есть у Ивана на верхних землях за Аэропортом картофельная посадка. И сажает он там картоху каждый год, но не успевает она вызревать за короткое якутское лето. И в такое время августа еще только-только клубень набрала. В магазинах торговля картофелем заканчивается еще весной. Может, и снабжался бы им поселок круглый год — на Оле в Магаданской области его выращивают не хуже, чем в Сибири. Но складов подходящих в продснабе нет, некуда завозить и хранить. Вот и прет частник летом из Магадана трассой за тысячу километров на Индигирку, везут товары и продукты, ольскую картошку. И цена картошке соответствующая… И берут люди, покупают — деваться некуда.

— Прибыли, — бухнул Санька с ходу. — Кое-как нашёл ваше заведение, — принялся он объяснять медсестре. — Аэропорт забит людьми — присесть с детьми негде. А у меня их двое. Вот, — показал он спящую на руках девочку. — И там… Доча, зайди сюда.

На зов Санька в медпункт зашла девочка лет шести и присела на больничную кушетку рядом с мальчиком такого же возраста. Малыш, видимо, сидел давно в медпункте аэропорта и заморенно клевал носом.

— Дайте нам справку в комнату матери и ребёнка. Иначе нас туда не берут, — посетовал Санька, мельком скользнув по малышу. — А самолёт наш только завтра утром…

Занятие литературой дело сложное, не терпящее баловства, никакой самонадеянности, и нет писателю никаких поблажек. Сорвёшь голос — пеняй на себя. Захочешь поберечься и петь вполголоса, вполсилы — дольше проживёшь, но только уж сам для себя и жить, и петь будешь. Однако в литературе жизнь для себя равносильна смерти

— Лёха-Малёха. Парень!

В углу ангара собрались мужики в табачном чаду вокруг полубочки, доносится гогот. Лёха шлындает по бульдозерному боксу в окружении трёх рыжих дворняг. Мальчишку бульдозеристы любят.

— Батяня!

На «Батяня» Лёха отзывается. «Батя» для старателей его дед — Клеймёнов Николай Николаевич, председатель золотодобывающей артели «Мир».

Артель «Мир» добывает ежегодно около тонны золота. Целая орда мужиков и баб трудится круглый год, чтобы изъять из участков земной тверди золотой металл в виде хлебного зерна и мелких самородков с тыквенное зернышко.

На заре «творческой юности» получил в подарок книжку с автографом от Владимира Крупина, уже широко знаемого тогда читающим народом. «Кольцо забот», такое имя у книжки. Жива она у меня и поныне. Но хорошо помню свое удивление двадцатилетней давности. Мне шибко не нравилось, как, ерничая в «Последнем поклоне», «описывает» своего отца Виктор Астафьев. У Крупина отец — распоследний ханыга. Написал ему об этом: разве можно так об отце? И без нас довольно желающих топтать и хаять отцов. Наших отцов. Отец мой, вечно ворочающий тяжелые кули грузчиком, колымивший на разгрузке вагонов, грешный, как и все мужики, тоже частенько попивал (по рассказам матери). Моя детская память почему-то этого не сохранила.

Пасти телят Гошке-цыгану обрыдло. Жара стоит, овод ест, что ни день — клин теряется. При луне потом ищет. Стадо в сто голов на двух пастухов рассчитано. Пасет же Гошка-цыган один. Из-за денег. «Цыганом» его за многодетность прозвали. Сейчас он бобыль. Живет на стане с восьмидесятилетним отцом.

Летний гурт молодняка становищем в березовом логу на речке Амонашке. Отсюда до реки Кана рукой подать. Пологий склон лога в березовых лесах, южная крутая сторона лога — в альпийские луга и перелески. Пасет Гошка-цыган телят в основном в логу. Открытые солнцу, без летних дождей луговые травы в порох превратились. Осенью сочная трава только здесь и держится.

Заполярье. В мае пошел массовый гусь. Тундра стыла под спрессованными снегами, лишь на редких буграх скупое тепло весны оголило землю. Тяжелые и безгласные косяки гусей держались на черных от бурового шлама разведочных линиях, оставленных в тундре геологами. Отдыхала птица.

Горный гусь шел из Канады. Шел молчаливым косяком на весновку, не орал как водится. Не крупный, но выносливый к холодам тундры, когда она еще укрыта апрельским стеклом снега. В тундре канадский гусь отдыхал. И отрывался к югу, к далеким на горизонте горам. Там уже тепло. Там на горных озерах гусь гнездился и выводил потомство. И кричал этот «канадец» осенью так, прощаясь с родиной, что хотелось плакать человеку, понимая этот протяжный гусиный крик.

«И смеюсь, и пляшу, и плачу»

Я — студент. И этим все сказано. Настоящий студент, голодный до наук.

Август угасал. После зачисления, несколько дней спустя, предстоит близкое знакомство с однокашниками по семинару прозы. С руководителем семинара Лобановым Михаилом Петровичем. О его письме на Индигирку на собеседовании не заикнулся.

Экзамены идут в три этапа. Первый — конкурс. Второй — «собеседование». Третий — обычные экзамены для гуманитарных высших учебных заведений. Литинститут — духовная богадельня, можно сказать монастырь для творческих монашествующих душ. Здесь каждый молится Богу, каким он его представляет.