Скачать все книги автора Вадик Сено

Уверен, что лет двести-сто назад было гораздо легче жить. У людей был бог, наука, начало и конец. Ты работал как последняя собака, зарабатывал на жизнь себе и дюжине своих детей, у тебя не было телевизора, ты не слушал музыку, ты не видел картин и не ходил в музей. Ты умирал в сорок. Тебя хоронили в коммунальной могиле, и ты выглядел как дерьмо. Твоя жена умирала от тифа, а твои дети работали в мастерской с пяти лет. Главным развлечением были виселица и палачи. Но ты жил и верил в бога, знал, что скоро ты будешь в раю, а потому все дерьмо — здесь- не значит ничего — там-.

Однажды, когда мне исполнилось 19 лет, не в сам день рождения, а так, в обычный день, не помню какого месяца, мне вдруг четко представилась картина моего будущего. Без всякого воздействия психоделических препаратов, просто бац! — и я вижу себя через двадцать лет. Алкоголик и конченый наркоша, без семьи, женщин, друзей, средств к существованию и знакомых, но со все большей верой в Бога…

Почти каждый вечер, когда я стою на остановке в центре города и, скорчившись от ветра, посматриваю в сторону вероятного троллейбуса, к остановке подходят два парня в спортивных штанах (боже мой, уже 2000 год, неужели кто-то еще носит такие наряды?), которые на этой остановке подрабатывают карманниками. Причем одного я узнал — мы с ним учились в школе, лет этак восемь назад. Работают они вполне лажово, по крайней мере, я ни разу не видел, чтобы они что-нибудь у кого-нибудь украли. Хотя, кто знает, может, как раз наоборот, они настолько круты, что со стороны ничего не видно. Но я так не думаю, иначе бы рожи их не были настолько кислыми. За ними довольно интересно наблюдать, несмотря на то, что их метод вполне прост. Они выжидают в подворотне появления троллейбуса, а потом, когда народ уже начинает подходить к дверям, выскакивают, и начинают протискиваться за людьми, пытаясь в это время спереть бумажник или сумочку. В троллейбус они не заходят, и этого я до конца не понимаю: возможно, из троллейбуса не так легко выбежать, когда тебя заметят, но, скорее всего, они просто экономят деньги на билете.

Дветысячипятьдесятвосьмойгод, Лондон

Фосфорицирующее небо разрезал острый луч лазерного проектора, играя пучком сосредоточенного света над головами обдолбанных прохожих. Из темных тупиковых улочек выходивших на Пикадилли-стрит выливались тоненькие ручейки аммиачной мочи. Затоксицированные бомжи приветствовали туристов приглушенными пьяными криками. Роботы-уборщики огромными щупальцами втягивали в себя человеческий хлам — банки колы, окурки, пакеты, газеты. Полицейские сирены растворялись в будоражащей тиши ночного центра. Куси шла прямо вперед, расталкивая мерзких американских приезжих и японцев с цифровыми камерами. Зрачки ее глаз, находясь под действием хайбутил-нитрита, самопроизвольно расширялись и сходились. Ей нужно было найти Тимоко.

Я распахнул дверь и вошел в кабинет издателя. Сергеев покачивался на кресле, увлеченный телефонным разговором. Секретарша вбежала следом за мной, виновато пожимая плечами. Сергеев, никак не оценив мое присутствие, внимательно вслушивался в голос телефонной трубки. Я мельком поймал свое отражение в огромном настенном зеркале — синие потертые джинсы, мятая гавайская рубаха, недельная щетина, взъерошенные волосы и безумный взгляд. Как раз что надо. Я со всей силы швырнул черновую рукопись, которую до сих пор мял в руках, на полированный стол шефа. Из заднего кармана своих старых ливайсов я достал фляжку со спиртом, вылил содержимое на ворох бумаг на столе, вынул зажигалку и, чиркнув кремнием, наконец, привлек внимание своего редактора, который бросил трубку телефона и тупо уставился на пионерский костер, устроенный на его столе. Секретарша не спеша прошла в конец комнаты, где под подставкой с разными дешевыми призами и огромными эскизами обложек красовался яркий огнетушитель, привычным движением сорвала предохранитель и направила струю углекислой пены на догорающую рукопись. Сергеев все это время следил за действиями своей помощницы, вжавшись в кресло. После того, как источник огня был наконец уничтожен, он поднял глаза и серьезно посмотрел на меня: "Доброе утро, Ваня".

Сколько времени Джи проводил в туалете, не знал даже он сам. Скорее всего, эта привычка перешла к нему от отца, который частенько уединялся в уборной для прочтения очередной лажной фантастической книжки. Судя по тому, с какой скоростью книжки заменялись новыми, отец нашел лучший в мире способ ухода в нирвану. Ничто тебя не отвлекает, любого рода мысли в положении сидя, со спущенными штанами, не засоряют твою голову, ты готов для полного и качественного восприятия. Джи перенял этот гениальный способ и проводил в туалете по несколько часов в день, добиваясь тем самым поразительного прогресса в изучении философии. Он пошарил рукой рядом с унитазом и поднял кипу журналов с пола. Philosophy Review 6/99. Зенон, Платон, чья-то докторская работа о философском взгляде на manic depression, культурологическая роль комиксов в США… Джи с интересом пролистал до комиксов. Навороченный дизайн не позволял читать пару последних сантиметров текста, и ему приходилось останавливаться и додумывать окончания и проглоченные предлоги. Суть статьи сводилась к довольно оригинальной идее: комикс является способом стилизации реальности, и, в свою очередь, комикс, как общественный феномен, получив популярность в послевоенной Америке, наравне с антиутопической фантастической литературой, повлиял на мировоззрение среднего американца. Если вспомнить, что в послевоенное время повсюду наблюдался бурный рост детoпроизводства… там так и было написано — детoпроизводства… то сейчас Америкой правят те люди, мораль и смысл жизни которых были установлены комиксами про космических героев и первопроходцев. Стилизованное отображение реальности в свою очередь стилизовало американскую жизнь, упростив ее до предела. Этим и объясняется тот факт, что все европейцы считают американцев шумными и самодовольными детьми.

"Стрельцы… На этой неделе ожидайте хорошего минета", — произнес Гриша, зачитывая из последнего Московского Комсомольца. Я насторожился. Дело в том, что Гриша не отличается большой остроумностью и самая доселе смешная его шутка была насрать под входную дверь так, чтобы входящий человек во-первых размазывал все дерьмо по коридору, затем выляпывался весь и (коронный номер!) тратил неделю, чтобы потом избавиться от запаха на кухне. А остроумность же шутки заключалась в том, что во время уборки приходилось снимать дверь с петель и при этом, по понятным причинам, стараться не дышать (а она, падла, тяжелая).

Маша медленно закрыла глаза и сняла с себя блузку.

Мой мозг, справившись с огромной дозой адреналина, пустился в теоретические рассуждения на тему увиденного. Говорят, что Бог, с готовностью отдав нам запретный плод знаний, все же успел включить в сделку страх и смущение. Я лично всегда смущаюсь, когда снимаю с себя майку, даже если на меня никто не смотрит. Более того, даже если никого и в комнате нет. Почему-то сразу вспоминаются приемы у школьного врача, когда всех заставляли раздеваться и самые худые всегда застывали в нерешительности, боясь стать объектом насмешек всего класса. Я был как раз одним из тех худых, прижатых к стене парней. Когда нас выставляли в шеренгу на уроке физкультуры, я стоял вторым с конца по росту, последним был парень, у которого было не все в порядке с организмом и он перестал расти когда ему было двенадцать. В те времена, стоя у стены, медленно расстегивая пуговицы на толстой школьной рубашке, я неизменно чувствовал себя самым низким существом на свете. Для меня физическая слабость была синонимом слабости душевной. Эти рослые, спортивные, сильные, загорелые ребята казалось никогда не испытывали сомнений, им никогда не было плохо, они никогда не сожалели, они просто подходили и брали, ничуть не задумываясь о природе своего дара. А я в это время вдавливался в стену, боясь упасть и этим привлечь к себе внимание.

One

Ты понимаешь, они сами не знают, чего хотят. Начинаешь о чем-то мечтать шутки ради, просто так, чтобы о чем-то помечтать. А через год-другой ты уже забываешь о том, что придумал эту мечту, она вырисовывается, как самая настоящая симулакра из Бодрийара, вырисовывается в нечто. Симуляция без объекта симуляции, она замыкается сама в себе и становится твоим смыслом жизни. Бам! Теперь ты уже живешь для достижения мечты, которая никогда тобой толком не была понята, ты живешь симуляцией своей жизни. Как компьютерная игра, в которую ты играешь, и думаешь, что сыграешь немного и все, будешь жить нормально, но игра затягивает, ты играешь так долго, что в конце уже не можешь провести грань между игрой и жизнью. В конце концов все эти вопросы, которые мы задавали пока вырастали… на них так и не получены ответы, на них нельзя найти ответа, так и получается, что любой ответ лучше чем ничего.

ОПЕРАТОР

(за кадром)

Скажи что-нибудь.

ДИМА

Что?

ОПЕРАТОР

Скажи как тебя зовут.

ДИМА

Меня зовут Дима. Я родился в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. Фамилия — Колесников. Так нормально?

ОПЕРАТОР

Нормально. Только говори в камеру. На меня не смотри. Если хочешь, можешь иногда смотреть в сторону. Самое главное расслабься, говори как обычно. Иногда я тебе буду задавать вопросы, которые мы скорее всего потом вырежем. Если устанешь, скажи, мы остановим на перекур.

— Давайте я Вас сама запаузирую, если Вы не возражаете, конечно?

В ее руках появился огромный диспетчер отслоений, и она осторожно нажала на кнопку, так и не дождавшись моего ответа. Мое сердце медленно остановилось, обогащенная кислородом кровь перестала поступать в мозг, и тело обмякло, мягко упав в хромированные лапы гусеничного андроида.

Выход из состояния паузировки всегда был болезненным. Протерев свою шею щелочным раствором, я ввел иглу в артерию, чтобы застоявшаяся кровь смогла вылиться в подставленную андроидом бутылочку. Эластичная бутылка расширялась по мере наполнения и я успел выдернуть иглу-воронку перед тем, как мое тело полностью очистилось от крови. Жена достала шелковый китайский шарфик и сильно замотала мне шею. Поверх шарфа робот одел глоточный скафандр и повернул меня спиной к жене. Она внимательно оглядела мои ягодицы, и, убедившись в целостности дермо-покрова, кивнула головой. Гусеницы робота пришли в движение, и он, с легкостью подняв мое антигравное тело, понес меня в шлюзовый отсек.

Обдолбавшись не садись смотреть телевизор потому что по телевизору показывают одних клоунов навроде комиссарова который рекламирует полный спектр товаров под названием моя семья включая молоко кефир масло шампунь газету подписку телевизор замысловатое средство борьбы с наркоманами при использовании которых наркотики теряют свое действие что звучит довольно паскудно лживо и дешево как будто кроме отмороженных домохозяек никто телевизор не смотрит хотя так и есть я обдолбался и случайно включил моя семья

Люди часто задаются вопросом: почему нельзя полететь, только подумав об этом? Почему нельзя поменять весь мир, просто захотев этого? Создается впечатление, что нас наделили инструментом по искривлению реальности, но забыли дать ключ, и все наши изменения не уходят дальше нашего собственного сознания, а лишь тщетно бьются о прочные стенки дозволенного. Как если бы еще одна роковая "нечайность" наделила спичечный коробок фантазией Бога.

Важное отступление № 1. Система символов создается обществом для открытия возможности социальной активности. Любая общественная знаковая система является лишь приближением, средним арифметическим наших индивидуальных знаковых предпочтений. Как результат, человеку трудно найти общественные знаки, которые он с уверенностью может назвать своими. Постепенно человек все охотнее начинает принимать общественные знаки, таким образом забывая яркое детское чувство "особенности".

Я поехал в Англию брать интервью у пионеров Power Flying с глубочайшим чувством обиды на своего редактора. За последний десяток лет я повидал такое количество "прогрессивных" видов спорта, что мой интерес к ним пропал навсегда. Самые, казалось бы, безумные идеи сегодня находят воплощение в новом виде спорта. Поначалу вся эта тенденция была хотя бы нова, но со временем приелась.

Хотя, конечно, с редактором не поспоришь — пришлось браться за работу. Про Power Flying я никогда в жизни не слышал, поэтому стал наводить справки еще в Москве. И сразу же узнал, что про Power Flying из моих коллег тоже никто ничего не знает. "Значит редактор бросил меня на какой-то неперспективный проект", проносилось в моей голове. Поэтому я решил не забивать себе мозги "серьезной подготовкой" и прямиком направился на интервью с Майклом Киннерсом и Роном Дювье, основоположниками Power Flying.

Профессор Михаэль вышел из своей однокомнатной квартиры и направился в сторону моста. Ноты. Во всем есть ноты, это замечаешь особенно когда они сливаются. Бог направил свой взгляд на обыкновенную дорогу. Музыка. Семь. Семь нот, не больше и не меньше. Камилия достала платочек из маленького кармашка своей шубки и вытерла мокрое от пота лицо. Ей казалось, что все это уже когда-то происходило. Маленький кролик, махая пушистыми ушками перебежал дорогу, ловко проскользнув под острыми колесами трамвая. Число. Магическое число, создающее прекрасную музыку частотных пертубераций. Михаэль обернулся. Балтимор посмотрел на часы. По его расчетам оставалось всего пару часов до развязки. Внезапно он обернулся — ему причудилось как кто-то шепчет его имя. Шепот был очень настойчив, по-своему навязчив. "И голос твой. Твой голос это радость". Михаэль неприятно поежился и одел зимнюю лыжную шапочку на голову. "Я мертв. Я убил мир". Бог улыбнулся. Все это уже происходило раньше. Дьявол разинул свою белесую пасть и запустил в нее огромный бутерброд с ветчиной и салатом. Со всех сторон бесконечные процессии скучных прохожих с радостными резиновыми лицами облепили профессора, подняв его на мгновение в воздух, весело размахивая бенгальскими огнями и обсыпая снежные тротуары разноцветным конфетти. Балтимор свернул в угловую улицу и сел на тротуар. Злые бомжи щипали его лодыжки, но он полностью ушел в себя, не чувствуя внешнего раздражителя. Камилия свернула с главной улицы и наткнулась на компанию празднующих детей. Она мельком взглянула на часы одного из них. Час сорок пять. Осталось подождать совсем немного. Камилия взяла фейерверк, позабытый кем-то на улице и подожгла шнур. Хлопушка вспыхнула и на короткое мгновение наполнила грязную уличку целебным цветом. Дьявол ждал рядом с колокольней. По его расчетам через несколько минут все будет кончено. "Твой голос. Голос. Он как радость". "Нет". "Я убил. Убил". Все те идиоты, которые считают, что человек ничего не чувствует когда умирает, когда он почти уже мертв и только пелена гравитронов отделяет его от иррациональных земных антиреалий… он не только не становится мумией, полной безумной пустоты, совсем наоборот. Совсем, совсем наоборот. Бог свернул в закоулок и посмотрел на огромные часы колокольни. Балтимор залез под мост и плюнул в темную воду холодной реки. Пора. Михаэль дошел до моста и посмотрел на часы. Половина второго. Он присел на крыльцо туманного дома и приготовился ждать. По его расчетам Балтимор должен появиться не более чем через пять минут. Он достал пачку сигарет и высунул помятую бумажку. Развернув ее, он обнажил острую иглу смертельного шприца. Дьявол медлил. Праздник рождества находился в самом разгаре, и его мантию опалили волной фейерверков. Камилия нащупала дамский пистолет в сумочке. Когда человек умирает. Человек, как гигантский маховик генератора начинает вращаться с огромной скоростью, поглощая последние молекулы разряженного кислорода, он начинает разворачиваться, отдавая в мир весь смысл, все истоки своей жизни. Именно. "Голос. Твой голос". Словно счастье. Балтимор порылся во внутреннем кармане пальто и достал ключи от дома. Именно последние секунды жизни человек начинает жить. Дьявол нашел свое отражение в воде. Он знал — все это уже было. Жить всю свою жизнь. Идеи, собранные в его голове проникают за чрево идей, в мир доступный только иррациональному организму. Идеи влетают в этот мир, вплетаясь в идео-плоскость клеточных созданий, изменяя идейную структуру. Камилия перекрестилась и решительно направилась к дому Балтимора. Но люди не мрут зазря. Отнюдь. Михаэль поднял затекшие ноги и с беспокойством посмотрел на часы. Бог приподнял воротник плаща и одел черную шапочку. Зимний ветер проникал в самую душу, заставляя Его поеживаться. По Его расчетам все должно закончиться в течение следующего часа. Балтимор спешил попасть домой. Он явно опаздывал. "Твой голос. Голос счастья". Дьявол ухмыльнулся — прошло уже полчаса, Балтимор явно запаздывает. Михаэль сунул руку в карман плаща и достал скомканный сэндвич. Засунув спасительную еду целиком в рот, он с неохотой пожевал прокисшие помидоры и выплюнул семечки на оттаявший люк отопительной системы. Погибший, умерший, заснувший навечно, убитый, отравленный, несчастный, одинокий. Бог высунул из кармана синий лист бумаги и провел пальцем по выпуклым буквам. "Балтимор". Михаэль встал и направился к дому Балтимора. Он оставляет свои идеи в мире, сливая, как забродившее вино, свои идеи в банку таких же застоявшихся образов. Идеи вплетаются друг в друга, они летают, зло дыша на головы отростков. И есть люди, уж поверьте мне, способные получать эти идеи из абстрактной реальности мира идей. Они видят летающие молнии злых идей, они вдыхают их носом и пожирают их заживо своими огромными ртами. Балтимор уже видел башенки своего дома, уже мог различить стрелки часов на колокольне. Они возвращают идеи в обыденный мир, идеи, которые были повинны в смерти их создателей. Бог выпрямился и постучал в дверь для прислуги. Огромный китаец отворил дверь и почтительно отошел в сторону. Бог поклонился и прошел в глубь дома, последовав на крик, доносившийся из кабинета Балтимора. Они имеют возможность повернуть время вспять, изрыгнуть идеи, граничащие на бритве зла и невежества, они охватывают сердца неподготовленных кровопийц, сжимают их умы, они давятся спокойной жизнью, они мучают себя и своих подопечных, они не способны перейти в тот, следующий мир. Идеи убивают нас изнутри. Чужие идеи, специально оставленные королем смерти. Камилия тихо постучала. За хлюпкой дверью послышались шаги старого слуги. Но люди не живут зазря. Отнюдь. Мы воплощаем идеи. Идеи, ад мирской. Зло. Единственное зло в этом мире. Они врываются в наш укромный райский уголок, создавая планеты и шары; правду и законы; лица и красоту; желание и знание; семьи и автомобили. Их нужно собрать в огромный купол Тьмы и пустить в море, заткнув им уши, рты и глаза. Дьявол достал небольшую опасную бритву из кармана пальто и провел лезвием по пальцу. Бритва легко разрезала плоть Дьявола, обнажив мрачную тишину. Дверь в дом была открыта и он вошел, на ходу снимая капюшон. Они должны смешаться с тиной, смешаться с течением. Смешаться с историей. Они зло. Их мысли, их идеи. Их возможность общаться с миром идей, их коммуникации с миром потерянных душ. Их воззрения и убеждения. Все это нам чуждо. Все это искусственно, все это зло. Михаэль завернул свой кулак в белый платок и сильно ударил. Посыпались брызги стекла, Михаэль, не в силах ждать результатов от заторможенной силы тяжести влез внутрь, порезав себе руки об остроконечную оконную бритву. Все это не наше. Мы дети иррациональности. Нам не нужно знание, ибо мы верим. Наша вера непоколебима. Мы верим вне зависимости от их поползновений, от их жалких, их хлюпких атак на наши святыни — мы презираем их идеи, мы объединимся, мы разрушим их, мы снесем их храмы, снесем их убогие научно-религиозные взгляды. Стражники идей. Мы защитники добра. Последний барьер, за которым нас ждет бесконечный просвет злых идей.