Скачать все книги автора Сергей Юрьенен

Добро суровым быть должно!

(Интервью с Сергеем Юрьененом)

Вы - русский писатель. Каково происхождение необычной для русского слуха Вашей фамилии? Кто Ваши родители? Насколько роман "Сын Империи" автобиографичен? В "Журнальном зале" говорится, что Ваш отец погиб от пуль своих же. Это правда? Как такое могло произойти?

Необычна не только для русского слуха. Эту фамилию перевирали во всех странах, где я жил и бывал. Только в Дании никто не удивлялся, там и на вывесках я видел JURONEN...

Сергей Юрьенен

ДОЧЬ ГЕНЕРАЛЬНОГО СЕКРЕТАРЯ

Роман

Para senora A.G.R.

...Признак оторванности от почвы и корня,

если человек наклонен любить женщин других наций,

т. е. если иностранки становятся милее своих.

Достоевский,

Подготовительные тетради к "Бесам"

МАЙ

Пассажиры напирали к выходу, попутно беспокоя за плечо:

- Столица... Москва, молодой человек!

Застегнутый в ремень, человек этот лежал, откинув голову. Имея бороду и волосы до плеч, напоминал священника, но был не в рясе, а в несоветском пиджачке с чужого плеча. Еще на нем были очки, темные и битые. Очки скрывали сомкнутые веки, но только отчасти скулы, уже заплывшие.

28 августа 2008, 19:35

Текст: Александр Чанцев

Сергей Юрьенен – диссидент, журналист, путешественник, переводчик и прежде всего писатель, «сбежавший в литературу по следам Улисса – туда, где нет берега и откуда не возвращаются» (Андрей Битов). В России получили известность романы «Беглый раб», «Сделай мне больно», «Сын империи», «Фашист пролетел», «Дочь генерального секретаря», обобщенные екатеринбургским издательством « У-Фактория» пару лет назад в «малое» собрание сочинений. А что делает и пишет Юрьенен сейчас? С необычным писателем и интересным человеком, живущим сейчас в Америке, беседовал корреспондент газеты ВЗГЛЯД Александр Чанцев.

Забудьте все, чему вас там учили. Гордо? Человек звучит, как грязь. Вспарывает, выдирает… Что? Печень, кажется. Хуяк. И нам. Мол, рвите дальше. Ну а как же. В перчатках, что ли? Голыми…

Нельзя сказать – “мгновенно протрезвел”. Для этого, наверно, мы все-таки слишком много выпили. Даже улыбку согнать не могу. Выражение застыло на лице, я это чувствую.

Потом на живых. Приговоренных к высшей. Гортань могу вырвать хоть сейчас. Ну как… Вот так. Берет меня за гланды.

(В. Рыбаков. «Тяжесть». Посев, 1977)

Всю сознательную жизнь мучаясь «тоской по текущему», неведением относительно истинного положения державных дел, заранее благодарно взяться за любую «быль» из нашей жизни, тем более о животрепещущих советско-китайских отношениях, – пусть и «романизированную», ничего.

Однако, приступив к «Тяжести», первыми же словами: «Я стоял на посту, нюхал устоявшуюся пыль караульной шубы, глядел на далекие и близкие сопки, сливающиеся в мареве, и думал, что где-то за тысячи и тысячи километров есть Франция, страна, где я родился…» уведен был писателем глубоко под ожидаемую поверхность репортажа, под шубу эту занюханную, внутрь души – соучаствовать в извечной битве, творящейся на протяжении р о м а н а в этой современной душе современными средствами, – Бога с Дьяволом (последнему, в изображении В. Рыбакова, не откажешь в прописной букве…)

Вот заодно и посетим.

Думает он наутро после праздника 4 Июля, который был отмечен с нездешней силой – не парой банок того, что сходит в Америке за пиво. Совместим акт родовспоможения с паломничеством. Ритуал, в конце концов, умней асоциалов, бегущих общепринятого. Недаром ведь ходил на поле Куликово будущий автор «Гулага». Простые души, те вообще не мудрствуют лукаво. Сосед по квартире Али ночь отстоял под проливным в очереди к Капитолию, чтобы лично проститься с любимым президентом, двумя словами развалившим нашу империю зла. Ничего плохого она, кстати, Али не сделала, в его африканское зажопье геополитически добраться не успев, и если мок и дрог там новый иммигрант среди ветеранов антикоммунизма, то только в силу своего безошибочного – как бы сказать? – мифологического инстинкта. Сейчас, правда, когда Рейган, согласно опросу нации, посмертно стал величайшим американцем всех времен, Али осознал, что хоронил эпоху титанов. Героев и богов. Не все погребены, конечно, так что похоронный процесс идет. Тем временем если не боги, то герои, пережившие свою эпоху и с арены сброшенные, прозябают на отшибе.

Брам первым и предупредил.

Общий механик их представил, еще в первый год в Америке, и тогда Полине хотелось засмеяться. Человек был русскоговорящий, но будто только вчера из Палермо. Весь в оттенках черного, все шелк, и made in Italy.

Брам был все, что только можно себе представить: и автогонщик, и моряк, даже пилот, – но, правда, постоянно лишавшийся лицензии за мат-перемат в эфире: на своем двухмоторном самолетике со сказочным названием “Буковый Барон” “летал” их, всю семью, то над Большим Каньоном, то через ультрамариновый Гольфстрим на Багамы и Карибы. Можно сказать, дружили, хотя разница поколений: все мудаки, кто думает не так, как Брам. К тому же не москвич и “новый русский”, а пожилой стиляга с Невского проспекта. Но при этом не сноб, как питерские иммигранты, а совсем наоборот: если, конечно, не считать за разновидность снобизма старательное скрывание ума и тонкости под маской урки, который изъяснялся матом, и только от волнения переходил на прекрасный литературный русский потомственного петербуржца.

рассказ

Она теперь к нам в Прагу приезжает не с востока.

Темно-зеленый “БМВ”.

·

Но все, как прежде. Чистит нас тут всех, включая недоверчивых девчонок. Травы привозит собственного сбора. Кишечник. Печень. Ушные каналы – вытягивая серу с помощью горящих раструбов из хлопковой ткани, пропитанной натуральным воском с медовым запахом. Своими руками делает там, в экологически чистой зоне своего бытия. Мечту осуществила. В специализированном магазине на Виноградской. Странно было слышать, как объяснялась – с баварским акцентом, который вызывает на поверхность сознания концепт Blut und Boden1 (и сразу за этим, что неуместно до кощунства, И дышат почва и судьба). Расплатившись кредиткой, приобрела профессиональный стол с дыркой для лица, который мы в шесть рук прикатили с холма Виноградской улицы к нашему дому посреди Вацлавской намнести – тот самый, над которым круглые сутки вращается реклама. Черно-зеленый диск с малоузнаваемой птичкой и словом “Шкода”, при виде которого нам, славянам восточным, так хочется вздохнуть. Будто что-то потеряли. Когда совсем напротив. Все приобрели.

________________

Все отвернулись, как от монстра.

Любовница, и дочка Лена, и жена. Верной осталась только мама. Как раньше гордилась успехами в масштабе области, так и сейчас – вниманием страны. Балладу прислала. Хорошей стала, доброй.

Почему не раньше?

Не в начале, а в конце, когда под сорок, и остается только ждать?

Бабка рассказывала, как однажды из-под мамы посиневшим вытащили. Могла бы совсем заспать. А лучше вообще бы не рожала. Она и не хотела. Прыгала с сундука, даже на болота бегала топиться, потому что как раз перед положенным ей сроком отца задрали волки, был голодный год после войны.

– Мы с тобой летели на воздушном шаре? – спрашивает один мальчик у другого.

– Летели.

– Мы с тобой упали с воздушного шара?

– Упали. Я в бочку с медом, а ты в бочку с говном!

Выступив на два голоса, близнецы умолкают немного смущенно.

– А дальше?

– Все…

Кто-то неуверенный:

– Потом они вроде друг друга стали облизывать…

– Смеяться можно? Оч-чень ослоумно. Нет, ребята: кончайте всякую херню рассказывать. Давайте про это.

Б.

Январь. Я – Водолей. Мне скоро двадцать.

Вот и Финляндский. Не могу не бросить взгляд на паровозик, примчавший в нашу несчастную империю, страну моих предков, создателя СССР. Смехотворный раструб трубы. К минувшему юбилею был свежевыкрашен. Завернутые в целлофан цветы в горшочках расставлены под лбом железным, на который припаян номер 293 – не предусмотренный в «Откровении».

Полвека спустя меня уносит вспять. К границе.

JFK…

in memoriam

Только мы вошли, как объявили белый танец.

Дворец Спорта открылся здесь уже без нас, московских студентов. Прилетев домой на праздники 50-й Годовщины, мы со сводным братом мгновенно об этом пожалели и в тот же вечер отправились на пляски. Прибыли под конец. На радость тем, кто застоялся.

Его увела старуха лет тридцати, в меня вцепилась пигалица и потащила к эпицентру. Туфли будто мамины, на высоченных каблуках, и все равно до плеча не достает. В постели все одного роста – как ответил парижаночке молодой Папа Хэм. Но с ней мы были не в постели, а на всеобщем обозрении. Несколько смущаясь, одновременно я при ней чувствовал себя гигантом, и что-то в этом было. А чтобы не глазели, выдвинул подбородок и помутнел глазами, придавая себе вид угрюмый и отпетый. Как сказал про Папу британский завистник: «Предумышленное низколобие».

Когда он был не тем, чем стал, четверть века прожив на Западе и многократно сменив молекулярный свой состав, когда был просто социально обделенным юношей, только что получившим аттестат зрелости, они с мамой месяц гостили у знакомых: он поступал в МГУ, а это был подмосковный милитаристский центр с романтическим названием «Выстрел».

И там произошло событие.

В расцвете агрессивных сил внезапно умер генерал ракетных войск.

«На бабе», – мрачно повторяли офицеры. Генерал привел ее к себе, перед тем как отправиться к семье «на юга». Но отправился в другом направлении, а она сбежала, тем самым сохранив инкогнито, так что офицершам оставалось только гадать, кем же могла быть эта сучка?

Публикация новой повести Сергея Юрьенена как нельзя кстати следует сразу же за нашей импровизированной «джойсовской неделей». Сергей Юрьенен – один из первых русских писателей, чётко и точно освоивших наследие классических модернистов, в частности, Джойса. Его рваный, пунктирный, петляющий сюжетный синтаксис, подобно «Улиссовской» технике, будто бы призван выразить или же передать всю возможную полноту жизни, почувствовать в обычном, обыденном сюжете нечто универсальное, выходящее за рамки этого самого обыденного.

Об авторе Сергей Сергеевич Юрьенен родился в 1948 году во Франкфурте-на-Одере (советская зона оккупации Германии), жил в Ленинграде, Гродно, Минске, Москве. Учился в БГУ и МГУ им. Ломоносова. Работал в журнале «Дружба народов». Был членом Союза писателей СССР. В 1977 году получил политическое убежище во Франции. Больше четверти века работал на радиостанции «Свобода», где основал и вел программы «Поверх барьеров», «Экслибрис» и многие другие. Кроме Парижа, жил в Мюнхене, Лондоне, Мадриде, Праге. С 2005 года в Америке — Нью-Йорк, Вашингтон. На Западе и в России изданы романы Вольный стрелок, Нарушитель границы, Сын Империи, инфантильный роман, Сделай мне больно, Беглый раб, евророман, Дочь генерального секретаря, Фашист пролетел, сборники рассказов По пути к дому, Скорый в Петербург. Опубликованы фрагменты дилогии Союз сердец. Разбитый наш роман. Переведен на английский, французский, немецкий, испанский, датский, венгерский и литовский языки. В уральском издательстве «У-Фактория» вышел трехтомник избранной прозы. Лауреат нескольких литературных премий. Член Американского ПЕН-Центра.

О тексте, публикуемом «Знаменем», С. Юрьенен говорит: «В 1991 году Беглый раб начал цикл моих „евророманов“. Их несколько: Холодная война, На крыльях Мулен Руж, Мальчики Дягилева, Каждому свой диссидент, Лавруша. Помимо предельно сжатого объема, общий знаменатель — русский герой в Европе. Вот этот „фирменный“ жанр и завершает Суоми, который я написал уже в США».

Из уносимых Фридрихом картонок выпорхнул лист папиросной авиабумаги, который я поймал:

Le Figaro

37, rue de Louvre

Paris 75081

Dear Mon. Lacontre,

To confirm our telephone conversation of this afternoon, I would like to repeat my request to contact Mon. Serge Iourienen, for the purpose of artistic collaboration… *

И подпись нетвердой рукой:

Massine