Скачать все книги автора Сергей Вячеславович Дигол

– Левее! Лицо влево поверни! Выше! Да не морду! Молоток выше!

Человек в пыльном комбинезоне заметно нервничал – цифровой фотоаппарат в его руках ходил ходуном. Человек не то чтобы опасался неудачного кадра или – еще чего – что цифровик выскользнет из трясущихся рук. Звали человека Ионом и проявлять волнение в присутствии четырех молодых людей, с недоумением взиравших на него, ему было никак нельзя. Ион был бригадиром строительной бригады, а четверо парней в еще более поношенных комбинезонах – его подчиненными, укладывавшими брусчатку перед зданием молдавского Парламента.

– Ого, – равнодушно говорит Рита и протягивает мне пачку.

Я киваю, достаю сигарету, и мы закуриваем.

– Втроем? – без малейшего интереса переспрашивает она и недоверчиво прищуривается.

Знай я Риту похуже, уже бы плюнула ей в глаза.
Эй, подруга, да какого я перед тобой распинаюсь, завопила бы я и бросила – пусть не в глаза, пусть на тротуар – едва закуренную сигарету. Такую и бычком-то не назовешь, а плевок, кстати, до глаз все равно не долетит, так и вижу, как слюни – боже, и этой гадостью наполнен мой рот, – растекаются по толстым стеклам Ритиных очков.

Роман, вошедший в лонг-лист «Русской премии» за 2011 год.

Новобранец московского следственного комитета расследует убийство известного театрального критика — преступление, ставшее лишь первым звеном в цепи нераскрытых убийств знаменитостей. Убийств, шокирующих общество, приведших к целому ряду драматических событий. Проблема в том, что следователь, попавший в ряды Следственного комитета волею случая, совершенно не готов не просто к таким головокружительным расследованиям, но даже к обычным для организаций такого уровня внутренним интригам. А тут еще и семейная драма…

Так кто же убивает столичных «звёзд»? И какую роль предстоит сыграть «серой мыши» — рядовому следователю — в раскрытии загадочных преступлений?

«Старость шакала» – повесть, впервые опубликованная в литературном журнале «Волга». Герой повести, пожилой «щипач», выходит из тюрьмы на переломе эпох, когда прежний мир (и воровской в том числе) рухнул, а новый мир жесток и чужд даже для карманного вора. В повести «Посвящается Пэт», вошедшей в лонг-листы двух престижных литературных премий – «Национального бестселлера» и «Русской премии», прослеживается простая и в то же время беспощадная мысль о том, что этот мир – не место для размеренной и предсказуемой жизни. Даже если ты живешь в самой консервативной стране мира, в Старой Доброй Англии. В Англии, которая давно – не Страна чудес, а сама ты – не кэролловская Алиса, а самая обычная девушка из провинции, которая только что потеряла родителей и которой мир с одинаковой легкостью дарит уникальный шанс и отнимает последнюю надежду.

Роман, вошедший в длинный список ежегодной национальной литературной премии «Национальный бестселлер» за 2014 год.

Роман – постмодернистская игра, в которой люди и даже предметы кочуют из одной истории в другую, а сюжеты порой напоминают перевертыши, да такие, что уже не разобрать, а есть ли среди персонажей романа, даже самых могущественных, хотя бы одна «не бесконечно малая величина»?

Повесть в рассказах, номинированная на премию «Национальный бестселлер – 2015». История падений и взлетов обычного жителя обычного молдавского села, своего рода Швейка нашего времени.

Первое, что пришло в голову Виолетте — это теракт. С использованием отравляющих газов. Как в японском метро, вот только забыла, кто этот лохматый сукин сын, потравивший людей прямо в вагонах. Кажется, он был проповедником и вроде бы его повесили. Или дали пожизненное, как там у них принято?

Третий год Виолетта Барбу работала кондуктором в кишиневском троллейбусном парке № 1, но такой, просто–таки убийственный запах, почувствовала впервые. Только не подумайте, что троллейбусный кондуктор — это кто–то вроде консультанта в магазине парфюмерии.

— Документы!

Ну, еще бы! На что еще можно рассчитывать, нарвавшись на вынырнувшего из подворотни — совсем как уличный воришка, а не служитель закона — полицейского. Особенно после всеобщего, в масштабах двух кварталов, подозрения, которое передавали, словно эстафетную палочку, три совершенно не связанные друг с другом группы людей: четверо алкашей за столиком на веранде пивнушки, из которых одна — женщина, двое курильщиков на балконе третьего этажа, забывших, пока я был в поле их зрения, о необходимости поддержания ритмичного характера затяжек, и даже пассажиры проехавшей мимо маршрутки, послушно, как хор марионеток, вытянувшие шеи, чтобы впечатать в меня свои взгляды. В меня, кишиневского офис–менеджера по имени Сергей, время от времени отклоняющегося от воображаемой прямой линии, которую можно провести, задумай кто–нибудь разделить тротуар, подобно проезжей части, на полосы встречного движения. Попробовал бы кто не отклоняться, когда в плечо, словно пыточными клещами, впивается всеми, должно быть, сорока килограммами, скрученный в рулон и криво сложенный вдвое огромный ковер из большой комнаты.

— Левее! Лицо влево поверни! Выше! Да не морду! Молоток выше!

Человек в пыльном комбинезоне заметно нервничал — цифровой фотоаппарат в его руках ходил ходуном. Человек не то чтобы опасался неудачного кадра или — еще чего — что цифровик выскользнет из трясущихся рук. Звали человека Ионом и проявлять волнение в присутствии четырех молодых людей, с недоумением взиравших на него, ему было никак нельзя. Ион был бригадиром строительной бригады, а четверо парней в еще более поношенных комбинезонах — его подчиненными, укладывавшими брусчатку перед зданием молдавского Парламента.

Это был он.

Кирдык собственной персоной.

Катастрофа, тупик, пропасть, — последние два понятия, если задуматься, поразительно близки по сути, хотя казалось бы, смысловая дистанция между ними — целая пропасть.

Короче, тупик. Или все–таки пропасть?

В общем, в тот момент мне показалось, что в моем случае будущее — термин скорее из области прошлого. Согласен, звучит абсурдно, но что еще должен чувствовать, к примеру, крот, показавший солнцу нос, крот, улавливающий своим тонким, благодаря отсутствию зрения, обонянием терпкий запах мужского пота? Воспримет он это как опасность или в его кротовой башке не успеет и промелькнуть мыслишка, даже в последнее мгновение — в то самое, когда он услышит рассекающий воздух свист лопаты? Может, так оно и лучше, не успеть ничего понять до того, как голова отлетает от тела и кувыркается, потеряв связь с организмом, но еще не растеряв до конца мысли, достаточные, чтобы сообразить, что мир вокруг почему–то завертелся волчком.

— Ооу!

Екатерина Андреевна Соколова покраснела и стыдливо, как смущенная собственным смехом восьмиклассница, прикрыла рот ладонью. Соколовой сразу вспомнился Михаил Иосифович Шифман, бывший главврач третьей кишиневской поликлиники, в которой она, пульмонолог высшей категории, добивала последний год перед пенсией. Душевным человеком был Михал Иосич, несмотря ни на что, царствие ему небесное, или что там у евреев после смерти.

Восемнадцатого января семьдесят седьмого года (дату она запомнила на всю жизнь) Екатерина Андреевна засиделась на работе дольше обычного — «горел» годовой отчет. Коридор остывал после нашествия пациентов, непривычно–настораживающую тишину разбавляли лишь гулкие шаги сторожа, скучавшего в вестибюле первого этажа. Внезапно загремел телефон, и, встрепенувшись, — «госсподи!» — Соколова почувствовала в горле пульсирующую боль, что всегда случалось при сильном испуге.

— Есть кто живой?

Лениво потянувшись, Георге Василаки позволил правой ступне вынырнуть из–под одеяла, хотя лет пятнадцать назад уже скакал бы, матерясь, по комнате и спросонья засовывал обе ноги в одну штанину. А вот году этак в девяносто восьмом Георге, хотя еще и соизволял подняться по первому гудку, на улицу сломя голову не бежал, да и о том, что подумают о его внешнем виде, уже не заботился: когда было тепло, выходил прямо в трусах, босой и обременял себя — обычно зимними рассветами — разве что тулупом на голое тело и валенками на босую ногу.

1

Заявление об увольнении Сергей Платон решил подать после обеда. Когда коллеги и, главное, начальство, пообедав и переключившись на менее важные для государства проблемы, озаботятся, наконец, самым актуальным на день вопросом — как бы поудачней отметить получение зарплаты.

Зарплату выдавали ровно в полдень, а еще через час сослуживцы спешили в кафе за углом, хозяин которого ожидал этого дня — седьмого по счету в каждом месяце со смешанным чувством. Каждый раз он он, как шестилетний мальчишка новой игрушке, не мог не нарадоваться стремительно возраставшему наплыву клиентов, и все же каждый раз он как шестнадцатилетний мальчишка, каким двадцать лет назад впервые встал за барную стойку, переживал, что на всех мититей может не хватить.

И с восьмой попытки замок не поддался.

— Руки замерзли, — соврал Пантелеймон и, сбросив рукавицы прямо на снег, энергично потер друг о друга ладони.

— Все-таки три года прошло, — тихо добавил он, на этот раз чистую правду.

Разговаривал Пантелеймон с входной дверью одноэтажного дома из красного кирпича, под крышой которого удобно, словно так и было задумано, расположилось ласточкино гнездо, пустовавшее, в отличие от дома, всего-то до ближайшей весны. Ключ, намертво заклинивший в скважине навесного замка, Пантелеймону Берку отдал сосед — Богдан Челарь, вот уже три года как обосновавшийся в Италии. С тех пор Богдан не то что не наведывавался в родные Мындрешты — он и позвонил-то всего однажды.

Введите сюда краткую аннотацию