Скачать все книги автора Сергей Терентьевич Семенов

Герасим пришел в Москву в самое глухое время для местов – в филипповки, потому перед праздниками и на плохом месте всякий держится – подарков дожидается. И не нападал Герасим на должность недели с три.

Все время прожил он у родственников да у земляков, и хотя нужды большой и не видал, а все-таки скучненько приходилось иногда: человек молодой, здоровый, а ходит без дела.

Герасим жил в Москве с малолетства. Мальчиком жил он на пивном заводе, бутылки промывал; а как вырос, по дворницкой части пошел. 3а последнее время он выжил у купца одного два года и расчелся только потому, что в деревню н солдатчине натребовали. В солдаты ему жребий не вышел, а в деревне с непривычки показалось скучно, и решился он лучше в Москве тумбы считать, чем в деревне жить.

Агафья после свадьбы двух лет не прожила с мужем, как ей пришлось с ним разлучиться,- отдали его в солдаты, и осталась она ни девицей, ни вдовой. Давно ли, кажется, Агафья себе не верила, как она счастлива была, а теперь ей думалось, несчастней ее человека на свете нет. Егора своего она так любила, что только он ей на свете и дорог был. И нельзя его было не любить. Он – первый парень в деревне, умница, красивый, из зажиточного дома, а не побрезговал ее замуж взять.

В трактире по случаю утреннего времени и будней было пусто. В задних залах еще шумел кое-кто, но в первой комнате от входа, где помещался буфет, был занят только один стол. За ним сидело двое постоянных посетителей трактира: управляющий одним домом в соседнем переулке, Фома Фомич, грузный осанистый мужик с красным лицом, густой седоватой бородой и с бельмом на левом глазу, и плотничий подрядчик Котов, худощавый, носатый, белобрысый мужик лет под сорок. Они только что принялись за чай и пили его молча, большими глотками, с наслаждением. Выпив первую чашку и выплюнув в нее оставшийся во рту кусочек сахару, управляющий отер левою рукою усы и, обратившись к праздно стоявшему за стойкой буфетчику, проговорил:

Левониха была большухой в своей семье. У нее был жив старик-муж и сын Михайло, два года как женатый. Она большевала еще со старины. Несмотря на свои шестьдесят лет, работала изо всех сил и в поле, и на огороде, и по дому. Когда работа выходила на стороне, она шла на сторону. Дело у ней всегда спорилось. Она везде поспевала и всюду управлялась. Она вымуштровала и своего мужа так, что он, не в пример другим, сделался и хозяйственным и трудолюбивым. От таких трудов приходило всего много; тратить же они рассчитывали каждую копейку. Левониха позволяла себе и мужу только самое необходимое. Когда у них смолоду родились дети, то она даже скупилась нанять к ним няньку и в рабочую пору или оставляла их одних в избе, или же таскала за собой. Дети у ней все умирали, и Левониха говорила на это: "Ну, бог прибрал…"

По грязной, недавно освободившейся от снега дороге, пролегавшей около линии, ползла крестьянская подвода, Каряя, мохнатая лошаденка, вытягивая шею и старательно работая короткими ногами, тянула самодельную телегу, на которой сидел седок лет тридцати, с веснушчатым лицом, рыжими усами, в новой фуражке с блестевшим на солнце лаковым козырьком и ватном драповом пальто. Это был мастеровой, ехавший в деревню на пасху. Около него лежала грязноватая холщовая сумка с пожитками, а на коленях он держал свернутую трубку лубочных картин для украшения избы на праздник. С правой стороны телеги, держась левой рукой за грядку, шагал извозчик, старый сутуловатый старик в новом зипуне и вытертой овчинной шапке. У него было серое, морщинистое, с пожелтевшей кожей, как будто давно не мытое лицо и редкая, совсем седая борода, свидетельствовавшая, что старик очень древен. Он шел тяжело, и когда не махал на лошадь кнутом, то подпирался кнутовищем. Но садился он, очевидно, потому, что ему жаль было своего живота, и без него с трудом тащившего телегу по нескладному, изрытому еще с осени колдобинами, весеннему пути.

В понедельник на Фоминой рано утром Влас Мигушкин вышел из своей избы. Это был мужик лет тридцати, среднего роста, прямой и крепкий, с светло-русой бородой и чистым взглядом голубых глаз. Помолившись на четыре стороны, он не спеша надел на голову картуз и пошел от своего двора вниз по селу, к речке, отделяющей их владения от наделов других деревень. В одной руке его было железное ведро, и он, слегка погромыхивая им и помахивая другой рукой, спускался под гору.

Была поздняя осень. От летней поры остались только кое-какие воспоминания: на полях торчало щетинистое жниво, да на некоторых деревьях трепались почему-то не слетевшие одинокие бурые листья. В деревнях все управились с хлебом и, запасшись дровами и защитивши завалинками жилища, приготовлялись к встрече зимы.

В Коптеве только одни Стрекачевы немного запоздали. Их изба, старая, с погнившими углами и с худыми рамами, была еще ничем не огорожена и выделялась между других изб, как выделяется оборванец среди хорошо одетых и степенно окутанных людей. Случилось это от того, что самому Матвею некогда было заняться этим. Он хозяйством не занимался и жил тем, что по летам ходил в пастухи. Он только недавно кончил пастьбу, но еще не перебирался домой, без него же ухитить хибарку от наступавшей стужи было некому.

Стуловы всей семьей сидели за завтраком. И старые и малые друг за другом протягивали ложки к блюду с обжаренным картофелем и молча усердно жевали. Глядели все спокойно и довольно; у подростков на щеках выступил веселый румянец и в глазах сверкал задорный огонек. Сегодня у них помолотки. Обмолотили все остатки. Послезавтра пропустят ворох, оправят омет, и можно будет загораживать овин и забыть к нему дорожку до другой осени.

И пора. Зима уже дает себя знать очень настойчиво. Все продолжительнее заморозки по утрам, солнца не видно по целым дням. По небу то в одну, то в другую сторону медленно и низко движутся густые, как будто перегруженные чем тучи и точно выбирают место, где бы им остановиться и разгрузиться. И если они выбросят то, что их обременяет, тогда плохо будет тем, у кого останутся необмолоченные снопы или неубранная на усадьбе солома… Да и другие дела ждут. Поговаривают, что нужно делить дрова и валить участок…

Илья Данилов, крупный неуклюжий мужик лет 35, с большой белокурой бородой и грубыми чертами лица, сидел в своей избе и починял хомут. За столом, нагнувшись, шила его жена, Аксинья, угрюмого вида плечистая баба с заметно отдувшимся животом. Около, нее складывал из лучинок какую-то клетушку мальчик лет 3-х, Федька, а на лавке, свернувшись, спала девочка лет 9-ти. На столе около нее лежала грифельная доска, на которой она, вернувшись из школы, делала задачу. Над столом горела лампа и освещала желтым мутным светом темную избу. Илья, сшивая оборванный гуж, тихо мурлыкал какую-то песню.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь. Правил он своим царством много лет и завел такие законы и порядки, от каких всем его подданным жилось очень легко. Состарился царь, и пришло время ему умирать. Призвал он к себе своего наследника, молодого царевича, и говорит:

– - Выслушай меня, любезный сын: приходит мой последний час, вместо меня ты будешь править народом. Ты видишь, как я устроил свое царство и какие порядки в нем завел; дай ты мне клятву, что и ты так же будешь заботиться о своих подданных, как заботился и я.

Спасов день прошел, и дело явно клонилось к осени. В одно утро как-то сразу поднялся холодный ветер и засвистал по всему лесу, откуда только что выбралось стадо. Старший пастух Кочнев, уже старик, с красным, дряблым лицом и чалой бородой, оказался предусмотрительней подпаска. Он до выгона надел кафтан и сапоги, подпоясался веревкой и, закинув кнут за плечо, спокойно стоял поодаль, поглядывая, как скотина припала к свежему жниву, а подпасок Тараска, в одной рубашонке и босиком, поджав под себя ноги, спрятался за кусты и сидел скорчившись. Худощавое, тонкокожее лицо его посинело, и большие серые глаза смотрели так суетливо.

В осенний Иванов день рано утром по подоконью каждой избы прошел староста и, постукивая палкою в наличники, зычно выкрикивал:

– - Эй, хозяева! ведите ребят в училище записывать, коли будете учить, -- из волости приказ пришел.

Училище только открывалось в селе Ящерине, верстах в двух от Моховки. До этого школа была много дальше, и в ней мало кто мог учиться. Теперь открывалась возможность ходить в школу всем. Деревня заволновалась. Ребятишки начали перебегать из избы в избу и спрашивать друг у друга, пойдет ли он в училище. В деревне, имеющей около сорока дворов, набралось таких охотников душ пятнадцать. После обеда все они собрались гурьбой и пошли в Ящерино.

За выгоном шли пустые, давно выжатые полосы, а за ними начиналась луговина, а дальше, около речки, рос редкий ельник. Елки были высокие, необыкновенно толстые и раскидистые. Они одна по одной засыхали каждый год, но мужики не выводили совсем ельника потому, чтобы под ними в ненастье могло спрятаться стадо. В этих елках в веселый осенний денек собрались ребятишки из деревни и готовились разводить костер.

Ребята были всякого возраста; вертелся, как кубарь, румяный белоголовый одиннадцатилетний Юшка Карпов; торчал, как шест, длинный и худой Матюшка; здесь же были бойцы Ванька Рожок и Андрюшка Кузнецов; не обошлось и без Максима Максимыча.

Петюшке Вихорному только наступил семнадцатый год, но он уже управлял за большака в доме и считался хозяином по всей деревне. Он ходил на сходку и хотя голоса там не подавал, но его принимали в счет и с его дома не брали штрафа.

Отец Петюшки смолоду жил в Питере, бывал дома редко, потом и совсем заболтался там, лет пять уже про него и слуху не было: паспорта из деревни он не брал и никакой вести о себе не давал.

Детей у матери Петюшки было еще две дочери: одна старше Петюшки, другая -- моложе. Вчетвером они и жили.

Рассказ ив жизни деревенского мальчика, которого мать отдала в подпаски в надежде на то, что отработав лето, он заработает денег на покупку коровы. Работа близилась к концу, мальчик не переставал мечтать о покупке коровы, когда во время его сна, стадо забрело в соседнее поле помещика и мальчика оштрафовали

«Серый мужик» — понятие, выработанное публицистикой 1880-х годов, для обозначения среднего представителя народа, не иконы, не животного, а скорее жертвы — обстоятельств, произвола власти, собственных заблуждений. «Серому мужику» посвящена целая литература. Эта книга представляет современному читателю забытую, оставшуюся за пределами высокого канона литературу о народе за последние полвека имперской истории.