Скачать все книги автора Сергей Борисович Смирнов

Сергей СМИРНОВ (г.Томск)

Эвтанатор

(Записки врача)

"Лимита... Было такое понятие. Когда тысячи людей перлись в столицы, устраиваясь под солнцем поудобнее. Понятно - на фоне того, что творилось в нищих провинциях, столичные прилавки казались пределом мечтаний. Даже апельсины продавались в киосках...

Эти апельсины меня тогда и смутили. И, поразмыслив, потосковав, тысячу раз обо всем передумав бессонными глухими ночами в нашем степном городке, я решился.

Сергей Смирнов

Милая мамочка

Я ждала их - и они появились. Я ждала их каждую ночь, с тех самых пор, как они потребовали от меня первой Жертвы. Нет, "потребовали" - не то слово, ведь они говорить не умеют, - просто я почувствовала, чего они хотят.

Вот и вы, здравствуйте, шепчу я про себя, - вижу, что вы стали еще длиннее и красивее, и страшнее. Прибавилось блеска и гибкости, и желания, наверное, тоже.

Они слышат меня, я знаю. Они появляются из черного квадрата форточки, словно сквозняк и здесь, в комнате, становятся тем, что они есть на самом деле: длинными гибкими лиловато-серыми щупальцами. Сильными. Ненасытными.

Сергей Смирнов

One way ticket

Он копал уже минут сорок. Земля была мокрой и вязкой, и он с трудом выдирал лопату. Вдали, под темно-пепельным небом темнела голая роща, в роще хрипло каркало воронье, и все вокруг было пропитано сыростью и увяданием. Родная и проклятая земля, думал он. Родная и проклятая. Ладони горели от мозолей, и ныла поясница, но он работал не разгибаясь, без отдыха, потому что знал: это - в последний раз. Он копал у дороги, за полосой черной полыни, на самом краю пашни. Дорога - избитый, ухабистый, в грязи и глине проселок - вела неведомо куда и неведомо откуда. И тысячу лет, казалось, по ней уже никто не проезжал, кроме тех, конечно, кто уезжал навсегда. Он не знал точно, где это место. Он мог и ошибиться. Может быть, мертвец лежит на пару шагов дальше вдоль проселка. Может быть, еще дальше. Понадобится экскаватор, чтобы найти его, вырыв вдоль проселка траншею. Но нет экскаватора. Только эта тупая лопата. Он посмотрел на низкое седое небо. Уже вечер. Куда-то летит воронье, и хрипло каркает. И нет уже дороги назад: отсюда не выберешься. Он вновь взялся за лопату. Яма становилась все глубже, еще немного, и можно бросить работу: так глубоко они не могли его зарыть. Ночью, пьяные, да еще торопились... Он выбрался из ямы и присел прямо на мокрую глину. Поднялся ветер и завыл, и засвистел над пустой бесполезной ямой. Он посмотрел на свои обезображенные работой руки. Неужели это те же самые руки? Те же, что и семнадцать лет назад? И можно ли надеяться на возвращение? Он поднял лопату и побрел по проселку к деревне. Тихо было в деревне и не пахло жильем. Заколоченные дома, рухнувшие заборы, дикий лопух - как южное дерево алоказия. Он прошел по заросшей травой улице мимо темных домов. Выбрал самый маленький, прочный, открыл припертую доской тяжеленную дверь. Скользнул взглядом по полуразвалившейся печи, по убогой комнатенке, по сбитым в кучу самодельным плетеным половичкам. Выбирать, конечно, не приходилось. Он прошел по заскрипевшим выгнутым горбом половицам, разобрал половички и лег на них, устроившись поудобнее. Надо было отдохнуть. Завтра ему снова предстояло копать. Как тогда, семнадцать лет назад.

Сергей Смирнов

Солнце для мертвых

Сугроб, наметенный за ночь, зашевелился. Луна закатилась, но вдали, за темными строениями товарной станции, уже забрезжил чистый оранжевый свет. Человек, поднявшийся из снега, качнулся. Снег посыпался с него, как с новогодней елки. Он смотрел вокруг и не узнавал мира, а главное, не узнавал себя. Он даже не мог бы сказать, кто он - мужчина или женщина. Нет, он даже не мог сказать, человек ли он. Он посмотрел вперед по заснеженной дорожке, туда, где светились фонари трамвайной линии. И назад - на кирпичные заборы, скрывавшие пакгаузы железной дороги. Он не узнавал этого мира. Он видел черный снег и синий свет, брезживший на востоке. Он видел свои руки, облитые синим холодным светом, потом взгляд его упал на пятна в снегу. Там, где он только что лежал, на черном снегу светились ярко-красные пятна. Такие же пятна на его куртке источали слабое сияние, и разглядывая их, он внезапно понял, что эти пятна как-то связаны с ним. Это красное - невыносимо красное для его глаз - вытекло из него. Цепочка красных следов тянулась по тропинке в сторону трамвайного кольца. Красное притягивало его взгляд, и в груди его рождалось что-то необыкновенное, от чего хотелось взвыть и расцарапать когтями грудь. Он не узнавал это место, но чувствовал, что с ним связано что-то очень важное для него, для его прошлого и будущего. Он покачивался, не решаясь сделать шаг. Казалось, он раздумывал, хотя на самом деле он не умел думать. Он забыл, как это делается. На белом, бескровном его лице промелькнуло выражение удивления. Потом оно сменилось сосредоточенностью. Он выпрямился и зашагал мимо закоченевших стволов и ветвей, мимо пакгаузов, перешел через рельсы, и углубился в темный мрачный переулочек. Здесь тесно стояли деревянные избы, с темными или закрытыми ставнями окнами. Казалось, теперь он точно видел свою цель. Он подошел к одному из домов, толкнул ворота. Ворота были заперты, но он еще не знал об этом, еще не помнил. Он толкал их снова и снова, пока не залилась яростным лаем собака. Ее лай подхватила другая и вскоре уже весь переулок оглашал неистовый разноголосый лай. Кое-где зажглись окна. Ничего. Это ничего. Он сильнее уперся в ворота. Они не поддавались. И тогда он навалился на них изо всех сил. Что-то сломалось, заскрежетало, ворота приоткрылись. Тотчас огромная кудлатая тень метнулась прямо ему в лицо - и остановилась еще в прыжке, рухнула на снег и, заскулив, исчезла. Он тут же вспомнил: когда-то он боялся собак. Но это было давно. Теперь его будут бояться собаки. Он вошел во двор и увидел свет в окне - веселый розовый свет за занавеской. На занавеске была тень женщина готовила завтрак. Она знала, что он придет. Или, может быть, делала это по инерции, из-за любви к традициям и порядку. Он долго смотрел на ее силуэт, не решаясь постучать. Он почему -то знал, что его вид смертельно испугает ее. Потом он повернулся и опять оказался за воротами. По переулку шли ранние прохожие. Первый, увидевший его, отшатнулся. Взгляд прохожего не отрывался от его груди. Тогда он тоже посмотрел вниз, увидел порез на куртке и что-то блестящее, торчащее прямо из груди. Это было обломанное лезвие ножа. Прохожий торопливо пробежал мимо. Пусть. Теперь это неважно. Он лишь глубже вогнал лезвие в бесчувственное тело, спрятав предательский блеск. Теперь он уже догадывался, кто он, и зачем. Он повернулся и зашагал обратно - через рельсы, мимо кровавых следов, к трамвайной остановке. Он дождался трамвая и сел - почти незаметный, почти не отличимый от других пассажиров. Он знал, куда ехать. Он вспомнил, он все вспомнил. Они, наверное, не хотели его убивать. Они просто следили за ним - от самого магазина. Там, в магазине, они стояли - наглые молодые морды - и следили за одинокими женщинами, у которых кошелек где-нибудь на виду. В суете, толчее, они крали кошельки и растворялись в толпе, валившей из магазина. А потом возвращались. Одна молодая женщина заметила, как не очень ловкая рука вора скользнула в ее хозяйственную сумку, в которой сверху, на продуктах, лежал кошелек. И сказала, повернувшись: - Вы что? Вы что делаете? На "вы" она называла одну из наглых морд - юного негодяя, который без тени смущения, выдернув руку из сумки, спросил: - А что? Женщина увидела, что за вором стоят еще несколько - юных, но крепких, хорошо одетых, жующих жвачку. Она постояла, глядя на них. Повернулась, и пошла в следующий магазин. Там она встала в очередь и увидела впереди тех же парней. Один из парней глядел ей прямо в лицо, жевал и ухмылялся. - Ну? - сказал он. - Спросить чего хочешь? - И спрошу! сказала она, и осеклась: парень вытащил из кармана краешек ножа и показал ей - одной ей. Она поскорее вышла из магазина. Было уже темно и вокруг, как назло, никого не было. Она заторопилась к трамвайной остановке и краем глаза увидела, что четверо парней последовали следом. У нее были дети. И она смертельно испугалась. Но, к счастью, с другой стороны улицы подошел мужчина. И парни отступили. Правда, потом, когда выяснилось, что на трамвайной остановке больше никого нет, они снова приблизились. Делали вид, что заняты своим разговором. Мужчина быстро оценил обстановку. - Ну, не бойтесь, - сказал он ей. - Ничего страшного. Сейчас народ подойдет, магазины вокруг... И тут парни окружили их. Один ударил женщину, она упала. - Э, парни, сбесились?.. - только и смог проговорить мужчина, потому что следующий удар свалил и его. Однако он быстро поднялся. Парни побежали, мужчина погнался, нагнал последнего, сделал подножку - тот упал. Мужчина поднял его, встряхнул и ударил. Парень снова упал. - В милицию бы тебя, гада, - проговорил мужчина, - да жаль, связываться не охота. - Он наподдал парню под зад. - Ползи, гаденыш. Кто тебя научил женщин бить... А потом подошел трамвай. Мужчина и женщина разошлись. Мужчина сел в трамвай, и только через несколько остановок обнаружил, что парни - здесь, едут вместе с ним. Пока народу было много, он не боялся. Потом, перед конечной, в трамвае осталось совсем немного пассажиров и мужчина забеспокоился. Ну, а уж на конечной, когда вышли только он и парни, он и вовсе испугался. Ведь у него тоже были дети. Ему нужно было перейти линию. Как назло, кругом не было ни души - поздно, да и мороз загнал всех в дома. Надо было не выходить из трамвая, подумал он. Но теперь поздно. Трамвай проскрежетал на повороте и умчался. И мужчина остался один против четверых на дорожке среди зарослей тальника. - Глазастый ты, дядя, узнать можешь, - сказал ему один из парней. - Куртка у него хорошая, - сказал другой. - Мне тоже нравится, сказал третий. - Жаль - никому не достанется... - сказал четвертый. Наверное, надо было бежать. С четырьмя такими бугаями ему не справиться. Но бежать было бы позором. Он стоял и ждал, и даже не успел защититься, когда перчатка со свинцом ахнула его в висок. Он не упал, просто удивился силе удара. Он даже ответил - слабо, потому, что парень успел уклониться. _Каратист, падла_ - подумал он. - Ребята, может, разойдемся, а? - спросил он, все еще отказываясь поверить в происходящее.

Сергей Смирнов

Спокойной ночи, ночь

СУБОТТА. СУБЙЕЛЛОРТ. АКВОНАТСО.

Ему нравилась эта игра. Он умел, не задумываясь, произносить слова наоборот. Даже длинные и сложные слова: ОВТСЕЧИРТКЕЛЭ, АКЙОРТСЕРЕП.

Он шел по улице и выворачивал наизнанку все, что попадалось на глаза. КИРАТС С ЙОМКУС. Вот АЦИВЕД С ЙОКЧАБОС. А вот бредет, шатаясь, КИЛОГОКЛА.

Его взгляд перебирал прохожих, как карточную колоду и вдруг наткнулся на нее. Это была дама. Треф.

Этот осенний день стал днем триумфа Августа Хоффмана: он был признан первым поэтом королевства. Когда Хоффман закончил чтение поэмы "Первый на берегу", сам старик Вольферман, корифей поэзии, поднялся с кресла, горбясь, мелкими шагами подошел к Хоффману, пожал ему руку и зааплодировал сухими старческими ладошками. Его слова "Спасибо, Август!" потонули в грохоте аплодисментов. Это могло означать только одно: Вольферман признал себя побежденным. Кольцо гостей сомкнулось вокруг Хоффмана, Вольфермана оттеснили. Великолепная зала дворца Хоффмана была заполнена шумом голосов. Бесчисленные поздравления и рукоплескания оглушили Хоффмана. Он стоял, улыбаясь, в центре толпы, кивками благодаря за комплименты, в окружении самых богатых, самых знатных жителей столицы; девушки дарили ему самые ослепительные улыбки, их мамаши благосклонно щурились в лорнеты, отцы семейств — все, как один — жаждали пожать ему руку. Жан Лефевр, приближенный короля и друг наследного принца, знаток и почитатель искусств, сорвав с раскрасневшегося лица очки, кричал: "Браво, Хоффман!". Хоффман повернулся к нему и поклонился. Протестующе подняв руку, с соболезнующей улыбкой он развернулся и пошел сквозь толпу к выходу. "Браво, браво!" — кричали ему вдогонку. Еще несколько рук протянулись к Хоффману, но он пожал лишь одну, принадлежавшую впавшему в детство Альбрехту Дюссельдорфу — единственно из уважения к его деньгам. Руки других, совавшиеся к нему, он отстранял вежливо, но решительно, и наконец вышел из залы. Свернув в полуосвещенный коридор, который вел во внутренние покои, Хоффман на ходу крикнул:

Земля в далеком океане — арена вечной Игры братьев-демиургов Аххумана-Строителя и Намухха-Воина.

Побеждает Строитель — и воцаряются мир и благоденствие, но горе людям, если удача приходит к Воину!

Так было ВСЕГДА.

Но теперь в игру Строителя и Воина вторглась ТРЕТЬЯ СИЛА — орда кочевников-варваров, идущих с далекого Севера. И не остановить их всей силой демиургов, ведь они почитают СОБСТВЕННЫХ БОГОВ — таинственных и могущественных Сидящих у Рва…

Новая, дополненная и исправленная редакция старой (но, кажется, такой всё же новой) повести.

Роман-фэнтези о том, что случилось после войны. Боги перевоплощаются в героев, чтобы продлить их поединки. Но есть другие боги, — и их сила кажется необоримой… Поэтому в последний бой вступают мертвые герои.

— А сметаны хочешь?

Витя кивнул.

— А пирожков? Пирожков хочешь?

Витя кивнул.

— А ты с чем любишь? Хочешь с вареньем?

Он кивал.

— А яблочек? А конфет? Хочешь, хочешь?

Витя кивал и кивал. Ему было неудобно отказывать тете Люсе, которая так долго ехала сюда, в районную больницу, на тряском санитарном газике, по бесконечной, продутой морозным ветром, степи.

И еще он кивал потому, что сильно заикался, особенно с незнакомыми или малознакомыми людьми, и точно знал: сказать «Нет, не хочу» у него не получится. Нечего было и пытаться.

К утру поднялся ветер. Жгучий и беспощадный, он налетел из черной бездонной степи, и первым делом унес тучи, обнажив небо, такое же черное и бездонное, как степь. В комнату Вити внезапно заглянула одинокая страшная звезда. Её взгляд был недобрым и пронзительным. Звезда, казалось, знала про Витю всё. Она знала даже что-то такое, от чего у Вити мурашки пробежали по коже.

Он поворочался, силясь закутаться поплотнее и снова заснуть. Звезда заглядывала в темную комнату с фиолетовыми стенами, и в комнате становилось еще темнее.

В этой увлекательной книге история знаменитой операции советской контрразведки «Монастырь» рассказана через призму биографий её участников. Главный герой книги — потомок основателя казачьего Кубанского войска и он же московский плейбой 1930-х годов, его жена, тоже агент НКВД, будущий известный кинорежиссёр, Среди других персонажей советский «диверсант № 1», бывший главным руководителем операции «Монастырь», его сотрудники, один из которых после войны стал знаменитым сценаристом, а другой руководил московским союзом писателей, знаменитый поэт, ставший главой монархической организации «Престол» в Москве 1941 года, его супруга, приближённая последней русской императрицы и подруга Распутина. И многие, многие другие.

— Если они нас поймают, то обязательно убьют. Обязательно, — сказал старший. — Ну, тебя-то, может быть, еще пожалеют, а меня…

Младший кивнул.

Они шли без дороги, в голой степи. Город давно остался за холмом, и вокруг теперь не было признаков жилья, только кое-где, в начинающем цвести ковыле, возвышались странные угловатые камни.

— А за что нас убьют? — спросил младший; глаза у него внезапно округлились от страха.

— Мы ведь преступники, — деловито пояснил старший, шмыгнул носом и поправил криво сидящие на носу очки. — Сбежали из дому. Ну, ты-то из дому, — опять поправился он. — А я-то… Я же наврал, что нас из интерната на каникулы отпустили. Там не бывает каникул. Там как тюрьма. А я сбежал…

— Вам часы не нужны? — молодой человек спросил это таким голосом, что сразу стало понятно: часы краденые.

Я отвернулся. Толпа тянулась к эскалатору, поднимаясь на второй этаж огромного торгового центра.

Под эскалатором сидел нищий, похожий на евангелиста Луку.

Рядом юнец на столике разложил специфическую печатную продукцию. Несколько случайных людей рассматривали голые задницы и — если можно так выразиться — их оборотные стороны, будто увидели их впервые в жизни. Юнец скучал. Ему были противны потенциальные покупатели, и я в их числе.

В тесном, переполненном городе, где улицы похожи на пещеры даже днем, забываешь, что где-то есть солнце и море.

Этот сон сначала казался просто ностальгией по солнцу и морю.

Потому, что я лежал на песке, закрыв глаза. Сквозь веки чувствовал горячее солнце и легкий щекочущий ветерок, и кроме того, слышал крики чаек и плеск волн. Даже голос с причала казался сонным, странным, нереальным: «Начинается посадка на теплоход, следующий до пристани „Эрмитаж“»…

К этому никогда не бываешь готов.

Слишком внезапно.

Дело в том, что вентилятор заедало. То ли пыль накопилась, то ли эти китайские вентиляторы просто рассчитаны на определенный срок службы делаются-то из барахла, из пластика, они даже на подшипниках экономят, короче говоря, вентилятор сразу не включался, его надо было подтолкнуть. Обычно я просовывал в защитную решетку отвертку и подталкивал лопасти. Вентилятор начинал вращаться, сначала медленно, потом все быстрее, пока наконец от него не начинало дуть. Дело, стало быть, было обычным и рутинным.