Скачать все книги автора Отто Штайгер

Дорогая Эльма, наконец-то я могу рассказать тебе, как это случилось, что я вдруг или почти вдруг стала госпожой Маркштальдер. Мне так хотелось пригласить тебя на чудесное свадебное торжество, но на нем были только люди нашего узкого круга, ну и, разумеется, несколько деловых друзей Дэдди и господина Маркштальдера. Его я теперь называю «свекор», а иногда просто «папа», в отличие от моего собственного папа, которого я называю просто «Дэдди». Тем не менее набралось сто, нет больше, человек сто двадцать. Страшно подумать, во что моя свадьба обошлась Дэдди. Наверняка не в одну тысячу. Правда, он всегда, по крайней мере с тех пор, как я согласилась выйти замуж за Марио, говорил: «Мы отгрохаем свадьбу века». Так Дэдди тогда и сказал и потом часто это повторял.

Автобус переполнен. В обед, когда Карин едет домой, автобус всегда переполнен. Люди толпятся в основном у дверей. Карин стоит в проходе, в середине. Здесь не так тесно. Мужчины, правда не все, но многие, поглядывают на Карин. Она это замечает, но ее это не очень трогает. Скорее наоборот. «Пусть себе глазеют, — размышляет она, — если им приятно». Карин знает, у нее красивая фигура. Особенно в желтых джинсах в обтяжку в сочетании со светло-голубым свитером. Бабушка говорит: «Чего тут удивляться — красивая фигура в четырнадцать лет! Подожди, вот доживешь до моего возраста, тогда посмотрим».

Судя по фамилии, господин Помедье должен был знать французский. Впрочем, на этом его достоинства не кончались. В мужском хоре «Синоптик» он пел тенором лучше своих товарищей. Почему их коллектив назывался «Синоптик», никто из членов хора не знал. Но они по крайней мере пытались оправдать это название тем, что преимущественно пели песни о погоде. Ничего о любви, они пели только о погоде. Господина Помедье не зря высоко ценили его коллеги. Например, в песне «Смотрите, как звёзды…» он очень долго мог тянуть «ё». Его коллеги уже собирались уходить домой и складывали ноты, а он все тянул свое «ё».

В новую книгу прогрессивного швейцарского писателя Отто Штайгера вошел роман «Портрет уважаемого человека», повесть «Держите вора» и рассказы; в этих произведениях поставлены актуальные нравственные и социальные проблемы, волнующие современного швейцарского читателя.

Эту идею принесла домой моя дочь Марианна. То ли бойскауты ее подвигли на это, то ли уроки закона божьего. Склонив голову набок, она взглянула на меня и спросила:

— Знаешь ли ты, как несчастны старые люди? Они вечно одни, у них нет никого, кто бы повез их на прогулку.

Раз моя дочь склоняет свою головку на плечо, значит, она жаждет сделать доброе дело, а это опасно. В покое она вас уже не оставит, и придется творить это доброе дело вместе с ней. Поэтому я поспешил ответить:

Быть может, ничего такого и не случилось бы, не окажись бутылка в столовой перед зеркалом в золоченой оправе. Но она, как нарочно, оказалась там после свадебного пиршества, простояв долгую ночь напролет в изрядном одиночестве. И когда после мучительных часов ожидания серый рассвет заглянул наконец в окна и молодожены, вопреки всем предсказаниям, забылись коротким сном, бутылка увидела в зеркале с золоченой оправой, какой она стала теперь — пустой, выпитой до дна, никому не нужной, даже без легкой иллюзии величия, какую обыкновенно придает пустота. Рядом с ней лежала пробка, а кругом в беспорядке валялись остатки вчерашнего пира. Бросив последний взгляд в зеркало, бутылка сказала: «Я чувствую себя такой опустошенной. Такой бесполезной и пустой. Пойдем, подружка пробка, положим конец нашим страданиям!»

Сам не знаю, с чего начать. Как про все это расскажешь? Я имею в виду, чтобы понятно было. Хотя вряд ли будет понятно — ведь ничего вроде бы не произошло. Мне скоро пятьдесят. Я не женат. Работаю на компрессорном заводе акционерного общества «Комаг». Нет, правильнее, наверно, начать с детства. Мой отец был портным: брал в переделку брюки, перешивал из старой одежды детские штаны. После школы я должен был ему помогать. Разносить по клиентам готовые заказы тоже входило в мои обязанности. Уроки я почти никогда не делал, оттого и учился плохо. А может, причина была не в домашних уроках — я имею в виду свою плохую учебу. Какая разница? На игры с ребятами у меня времени не оставалось, я ведь отцу помогал. Вот и выходило, что я почти всегда был один. Но это дело прошлое.

Прежде всего следует сказать: я человек всеми уважаемый, так как, помимо доходной трикотажной фабрики, где занято более двухсот работниц, владею еще шестью домами на Вайденштрассе, великолепной виллой и новехонькой «горной хижиной» в Энгадине. Я не чужд политике и отдаю свое время и свои силы на благо общины и родины. Я член двух советов, председатель постоянной комиссии по изучению экономических вопросов, и мой голос имеет вес. В армии я дослужился до чина полковника и всего каких-нибудь два-три года назад сделал в офицерском собрании доклад о военном и экономическом потенциале страны, который привлек всеобщее внимание. Мое имя появилось тогда во всех газетах, но меня это мало трогало, ибо, к чести моей, нужно отметить: известности и почета я не ищу, они сами ко мне приходят!

Когда человек в белой шляпе вошел в салун[1], все голоса смолкли, и присутствовавшие как один повернулись к нему. Человек в белой шляпе бросил на стойку деньги, бармен быстро наполнил стакан. Рука бармена, показанная на экране крупным планом, подрагивала. Человек в белой шляпе залпом выпил стакан.

— Кто? — процедил он сквозь зубы. Это прозвучало так, словно спрашивал не он, а кто-то другой. Он повернулся, положил на стойку локти, охватил цепким взглядом сидящих за столиками и произнес еще раз:

Что и говорить, но то, что господин Целлер в действительности перестал существовать для своей жены, — неестественно. Конечно, он перестал существовать для нее не полностью и не навсегда, ведь после тридцати двух лет супружеской жизни такое трудно и представить. Но временно это может случиться. И когда это стало очевидным, она не призналась мужу в случившемся. Она не сказала ему напрямик: «Знаешь, а ты перестал для меня существовать».

Он бы этого не понял. Он бы этому просто не поверил. Она и сама находила все это странным, ведь до этого момента он ни разу не казался ей чужим. Но в наше время ей многое стало казаться странным, и поэтому она восприняла свою отчужденность спокойно. Она даже наслаждалась ею. «Вернемся домой, все уладится, и он снова приобретет видимые формы», — успокаивала она себя.

Он был резчиком продольных полос на большой бумажной фабрике. Вместе с ним работали и резчики поперечных полос, но он не зазнавался. Отнюдь! Он разговаривал и шутил с ними, как с равными. Правда, к себе домой не приглашал: жена не позволяла. «Ведь есть же разница», — говорила она.

Он сносил это, так как знал, что у жены золотой характер и она во всем готова идти ему навстречу. Вот только поговорить с ней не удавалось — она была молчаливого нрава. Сначала он жалел об этом, а потом, когда и у самого пропала охота разговаривать, был даже рад, и жизнь его потекла бодро и весело. Проснувшись рано утром, он считал себе пульс и отправлялся на фабрику, где весь день резал свои продольные полосы. Ему и в голову не приходило, что кто-то может нарушить размеренное течение его жизни.

В новую книгу прогрессивного швейцарского писателя Отто Штайгера вошел роман «Портрет уважаемого человека», повесть «Держите вора» и рассказы; в этих произведениях поставлены актуальные нравственные и социальные проблемы, волнующие современного швейцарского читателя.

Месяца четыре назад в гостиницу «Вильгельм Телль» вошел господин и спросил номер с ванной и красивым видом из окна. В правой руке он держал черный футляр для скрипки. Портье подал ему ключ от 25-го номера, сообщив гостю, что в номере ванна, а в хорошую погоду он может любоваться из окна видом на перевал Альпшток.

— Если вас это устраивает, заполните анкету.

Господина это устраивало. Он заполнил анкету, протянул портье багажную квитанцию и спросил:

Они похоронили Йозефа Штайнеггера. Выстояли под дождем у открытой могилы, пока священник не добрался до своего «аминь». Радовались вину и холодной закуске, которые были приготовлены в заднем зале «Вола» для узкого круга друзей и родственников. И теперь шли по усыпанной гравием дорожке к выходу с кладбища, госпожа Ленер на шаг впереди своего мужа. Она слышала, как тяжело он дышит и как с упреком и мольбой в голосе говорит: да погоди же!

Она остановилась. Муж тотчас взял ее под руку, и ей показалось, что левую ногу он приволакивает с большим трудом, чем обычно, и рука, лежащая на ее черном рукаве, дрожит сильнее. И все же ей было тоскливо и горько. Эмма и она втайне соревновались друг с другом, никогда отчетливо не проговаривая это: кто скорее лишится своего мужа, Эмма Штайнеггера — с высоким давлением и перебоями в сердце, или она своего — с инсультом, случившимся вот уже скоро шесть лет назад. Врач тогда сказал, что подобные вещи, к сожалению, повторяются и она должна приготовиться к худшему.

Одно скажу я вам: богатство — это еще не все. И это не пустые слова. По себе могу судить. Денег у меня много, даже очень много. Я могу купить все, что пожелаю. Но спросите меня, счастливей ли я других? Хотя бы вас? Прямо скажу — нет. Тоска одиночества гложет меня, пожалуй, сильнее, чем вас. Зря вы заносчиво усмехаетесь, эта надменная усмешка бедняка мне знакома: мол, хоть и богат, а слаб. По-вашему, это все слова: деньги есть, вот и говорит. Но разве пришел бы я в эту душную пивную, сел бы за стол с совершенно незнакомым человеком и стал бы исповедоваться ему после двух бутылок вина, если б хоть где-нибудь я чувствовал себя уютней? Да, да, знаю, вам кажется, что я пьян. И это правда, но мне наплевать, что вы обо мне думаете. И вообще физиономия ваша не вызывает у меня симпатии. Советовал бы вам не обольщаться; что с того, что мы пьем вместе третью бутылку… Просто нигде мне не лучше, чем здесь. И деньгами тут не поможешь. Сейчас мы разопьем еще одну бутылку, четвертую. А потом я отправлюсь домой. А может, и не домой. Может, куда-нибудь еще. Вообще-то это неважно, куда я пойду.

Вечером 16 июня 1939 года Антон Берман, промышлявший железным ломом, тащил по Житному мосту свою тележку. День оказался удачным, в нагруженной тележке громоздились сковородки, коньки, велосипедные ободья, кухонная плита, корпус швейной машинки и поверх всего — главная сегодняшняя находка: вполне еще годная пишущая машинка. Тележка была тяжелая, и радостный Берман осторожно катил ее по тряскому булыжнику. О чем он давно мечтал, так это о пишущей машинке, чтобы сочинять ради приработка заметки в газеты для «Читательской почты».