Скачать все книги автора Михаил Никифорович Катков

Собр. передовых статей "Московских ведомостей". 1863 год. М., 1897.

В эпоху преобразований, все охватывающих и все изменяющих, не худо иногда войти в себя и спросить, куда мы идем, что мы делаем, что мы оставляем позади, что мы берем с собою.

Мы оставляем позади государство единое, крепкое, несокрушимо-целое, могущественное, слагавшееся долго, слагавшееся трудно и носившее на себе знамение великой будущности того народа, который выстрадал его и положил на него столько жизни и сил. Каковы бы ни были преобразования, задуманные нами, к чему бы они ни клонились, что бы они нам ни обещали, они должны быть совершены не в каком-нибудь воздушном царстве, но в России, в этом нам всем известном Русском государстве, где жили наши предки, где живем мы сами, — в этом государстве, так дорого купленном, в этом государстве, так дорого стоящем, что все эти миллионы людей, его населяющие, как в былые времена, так и теперь, — еще более, чем когда-либо прежде, — готовы стать за него как один человек, отдать за него и достояние, и кровь свою. Когда весь народ дает такую страшную цену этому великому организму, называемому Русским государством, когда все и самая жизнь так легко, с таким усердием, с таким энтузиазмом отдается каждым для сохранения его в невредимости и целости, то не следует ли нам прежде всего согласить все наши мысли и планы с этою первою, коренною, бесспорною необходимостью сохранить для народа невредимым и целым то, что он купил так дорого и за что он всем готов пожертвовать и все готов вытерпеть? Мы все хотим лучшего (кто не хочет лучшего?), но мы должны помнить, что лучшее должно быть лучшим не для чего-либо иного, а именно для этой великой единицы, называемой, с одной стороны, русским народом, а с другой — Русским государством. Как бы ни были хороши наши планы, хороши они могут быть только в том случае, если будут удовлетворять требованиям этого политического организма и будут способствовать его крепости и здоровью.

Москва, 23 августа 1863

Теперь, когда дипломатический поход на Россию окончился и шум, поднятый в Европе польским вопросом, начинает стихать, когда нам предстоит отбиваться не столько от чужих нападений, сколько от своих ошибок, теперь всего полезнее, кажется, будет вместо теоретических рассуждений о возможных решениях польского вопроса обратиться к истории. Как бы ни были беспристрастны мнения, вызываемые текущими событиями, в этих мнениях противники всегда хотят слышать голос страсти и увлечения. Вот почему в подобных случаях не худо прислушаться к голосу минувших событий; об этом голосе нельзя уже сказать, что он увлекается или что он пристрастен. Послушаем же, что говорит история.

Мировые посредники покидают свои места, мировые посредники выходят в отставку — вот что мы слышим с разных сторон. Мировые посредники разъезжаются, кто на восток, кто на запад: одних увлекает какое-нибудь новое служебное назначение, других — свои дела, или расстроенное здоровье, или, или, или… что бы то ни было, только c'est un sauve qui pent general [это повальное бегство (фр.)], говорят приезжие из губерний не без некоторого злорадства. Вот вам и мировые учреждения, заключают они с некоторым торжеством.

Самое тяжелое впечатление на всех благомыслящих людей должна была произвести арестация петербургского мирового судьи Черкесова по улике в преступных политических сношениях и замыслах. В самом деле, трудно представить себе что-нибудь прискорбнее подобного случая. Мировой судья, человек, выбранный из многих тысяч людей для того, чтобы быть стражем закона, чести и безопасности своих граждан, блюстителем общественной нравственности, охранителем порядка, сам оказывается злоумышленником, сам подвергается обвинению в солидарности с врагами закона, порядка, своих сограждан, своего Отечества. Случай этот так возмутителен, что невольно пытаешься объяснять его какой-нибудь случайностью, каким-нибудь недоразумением. Но подтвердится или не подтвердится улика, павшая на мирового судью, — довольно уже и того, что человек в таком положении мог навлечь на себя подозрение, достаточно сильное для того, чтобы подвергнуть его полицейскому обыску и арестовать его во имя закона. Чем же руководилось общество при выборах в должность столь важную, столь почтенную, прежде всего требующую совершенной гражданской благонадежности? Мы не будем упрекать представителей петербургского городского общества за выбор человека неблагонадежного: будем надеяться, что заподозренный мировой судья совершенно оправдается и выйдет чист; но как мог выбор их остановиться на человеке, недостаточно известном и своей репутацией, недостаточно огражденном от всякого сомнения относительно своей политической благонадежности? Правда, опыт и давних, и недавних времен свидетельствует, что никакие административные должности, никакие правительственные положения не обеспечены от дурных элементов всякого рода. Мы видели злых заговорщиков на местах влиятельных и ответственных, и никто не поручится, чтобы и в сию минуту в рядах людей, призванных охранять спокойствие государства, не было тайных врагов его или пособников врагам. Что административные сферы не обеспечены от вторжения неблагонадежных элементов — об этом решительно засвидетельствовал всем памятный Высочайший рескрипт 13 мая 1866 года. Но из этого ничего не следует для извинения общества не только в предосудительных, но и в небрежных выборах. Будем искать примеров для подражания, а не для извинения своих упущений. Бюрократические порядки имеют свои слабые стороны, а потому-то государство, не ограничиваясь ими, и призывает всех блюсти интересы, дорогие для каждого, и в этих видах дает обществу право выбирать должностных лиц, призываемых действовать в собственной среде его.

Народный энтузиазм всех этих дней свидетельствует как нельзя убедительнее о том, какую силу имеет для России событие 4 апреля и, стало быть, о том, как важно для России полное раскрытие истины. Как представить себе, что посреди русского народа именно в нынешнее царствование, именно в эту минуту могло совершиться покушение на цареубийство? После стольких славных дел, после великой реформы, призвавшей к гражданскому бытию столько миллионов людей, реформы, удивившей весь мip своим мирным и счастливым исходом, после стольких побежденных трудностей, в то время когда весь русский народ чувствует себя оживленным, поднятым, призванным ко всему лучшему, когда у нас воочию совершается то, о чем за десять лет перед сим не мог бы помыслить ум самый смелый, — теперь, когда так торжественно обнаружился воспитанный веками государственный смысл русского народа, когда всенародное чувство, всегда столь охранительное и верное в своих инстинктах, становится все более и более руководящим началом для зреющего общественного мнения, когда единение между верховною властью и народом благодаря последним событиям стало для самих врагов наших совершенно убедительною правдой, — вдруг совершается покушение на цареубийство… Совершается покушение на жизнь Государя, который приобрел такую любовь в своем народе, какая редко доставалась в удел земным властителям, и притом в то самое время, когда народная любовь к нему достигла своего высшего развития, как свидетельствует история последних лет, как свидетельствуют ее нынешние столь горячие проявления. В словах наших нет преувеличения; всякий подтвердит их. Мы высказываем факт, всем известный, и высказываем потому, что должны заявить его во имя истины и справедливости, потому, что, не имея его в виду, невозможно опознаться посреди происходящих перед нами событий. Подумайте, есть ли возможность в русской среде именно в это время созреть замыслу цареубийства и дойти до действительного покушения? Предположите всевозможные увлечения, вы придете разве только к личному сумасшествию для объяснения этого явления на русской почве без влияния каких-либо посторонних начал. Умственный или нравственный разврат, отрицательные учения, овладевающие незрелыми умами, не приготовленными дать им надлежащий отпор, всего этого недостаточно для объяснения той злой силы, которая выразилась в решимости на подобное действие. Чтобы дойти до подобного действия, надобно принадлежать к какой-нибудь обширной и серьезной организации или находиться под ее влиянием. Из ничего подобное преступление возникнуть не может. Это не какая-нибудь шалость, не задорная статейка, даже не прокламация, брошенная из-за угла. Нужна какая-нибудь сильная пружина для того, чтобы поднять руку на такое страшное дело. Для этого недостаточно праздных идей или возбуждений, выходящих из разобщенного с окружающею средой взбалмошного кружка недоучившихся школьников или стриженых нигилисток. Для этого нужны какие-нибудь определенные виды, какое-нибудь тайное, издавна питаемое дело, дело, имеющее исполненную кровавых катастроф историю, имеющее предания и надежды, необходимо что-нибудь осязательное, что-нибудь действительно способное возбуждать политический фанатизм и действовать не на одно воображение, но и на волю увлеченных людей.

Ежедневно получаем мы много писем по поводу страшного события 1 марта. Кроме чувств ужаса, негодования и скорби высказываются также разного рода соображения, вызываемые обстоятельствами, при которых совершилось это беспримерное в истории цареубийство. В одном из таких писем случайный корреспондент пишет между прочим следующее:

Удивляюсь, и не я один, как не обратят серьезного внимания на вопрос, откуда берут господа подпольные деятели денежные средства на свое содержание и на совершаемые ими подвиги. Денег на все это, без сомнения, нужно им немало. Посудите только, какою щедрою рукой сыплют они деньгами на основание и поддержание своих преступных предприятий. Задумают они совершить политическое убийство, например убить генерала Мезенцова или генерала Дрентельна, — нужна для убийцы лошадь, никакой остановки в средствах для ее приобретения: покупается дорогая заводская лошадь и по миновании надобности бросается как ненужная вещь. Затевается подкоп под полотно Московско-Курской дороги, — нет недостатка в средствах для покупки дома, откуда эти господа инженеры могли бы с удобством вести предположенную мину. Задуман подкоп на Малой Садовой улице в Петербурге, — деньги для устройства сырной лавки Кобозева и на наем для нее помещения с платою по 100 рублей в месяц готовы тотчас же. И так во всем и везде. А сколько у этих господ революционеров имеется типографий, и как быстро взамен открытых и заарестованных типографий открываются новые со всеми принадлежностями, которые дорого стоят и для явных типографий и тем дороже должны обходиться для тайных. Во что-нибудь, и конечно, недешево должны обходиться им массы динамита, оружия, разных костюмов и других предметов, которые то и дело открываются в учреждаемых ими складах. Чего-нибудь да стоит наем множества помещений в разных городах для всех этих складов и других подпольных учреждений, служащих местом их сходок и сношений. А чего стоят одни их бесконечные разъезды, печатание за границей, провоз в Россию и распространение в ней бесчисленного множества листков и брошюр? Сами эти разъезжающие повсюду и проживающие то в России, то за границей господа должны нанимать для себя квартиры, что-нибудь есть, во что-нибудь одеваться. Своих средств у этих людей большею частью не имеется, все это голоштанники, у которых за душой ни гроша, а есть только требующие пищи желудки. Между тем все эти Драгомановы, Крапоткины е tutti quanti [и им подобные (ит.)

Сколько несчастных случаев бывает вследствие недоразумений! Сколько недоразумений бывает вследствие разобщенности наших понятий с действительною жизнью! Сколько бед от того, что мысль наша живет постоянно в какой-то фантасмагории, в царстве теней и призраков, где она сама становится призраком и призраком является посреди жизни, смущая и пугая ее!

Сколько, в самом деле, недоразумений! Сколько бывает перегибов, в которых не доберешься ни до начала, ни до конца! Вот человек с вражеским умыслом, который сумеет уверить нас, что не он нам враг, а мы сами себе враги, и сумеет повести дело так, что мы поверим ему и будем принимать крепкие меры безопасности против самих себя, и будем таким образом делать над собою дело своего врага, а ему предоставим удовольствие поджигать это дело и направлять его, как ему захочется. А вот вам еще человек, не имеющий в душе своей ни малейшего дурного умысла, но и не имеющий почвы под ногами, хотя беспрерывно твердящий о почве, — вот этот человек, думая совершить гражданское дело, совершает действие, приводящее всех в негодование.

Европа оставила нас в покое; война нам не угрожает; иностранные кабинеты нас не муштруют; мы теперь одни с нашими внутренними затруднениями. Что же? Лучше ли нам от этого? Благонадежно ли наше положение? Сильнее ли мы? Успешнее ли можем мы теперь справляться с нашими затруднениями? Должно сознаться, что зло всегда становится тем глубже и опаснее, чем оно менее на виду. Внешняя опасность возбуждала наши силы, она делала нас чуткими, она делала нас зоркими, она примиряла наши разногласия, она сливали нас в одно могущественное чувство, она давала нам высокие минуты энергического народного чувства. Теперь внешняя опасность удалилась, а вслед за ней не угаснет ли и вызванное ею чувство, не упадут ли и возбужденные ею силы? Когда нас презирали, когда нас считали народом умершим, — на нас действовали угрозами; но когда убеждались, что наш народ в крайних случаях способен к отпору, что внешняя опасность будит его и поднимает на ноги, тогда призрак внешней опасности мгновенно исчез; нас оставили в покое с тем, чтобы мы еще глубже, чем прежде, погрузились в обычную апатию.

Наконец мы прочли сегодня в английских газетах полный отчет о заседании британской палаты лордов 8 мая; мы сегодня же представили бы его нашим читателям, если бы не одно из тех случайных обстоятельств, какие, по правде говоря, никогда не должны бы случаться на почте, не лишило нас этой возможности, забросив наш пакет на одной из промежуточных станций Николаевской железной дороги, где он и прогостил до сего дня.

Мы прочли отчет об этом заседании, прочли речи обоих лордов, Шафтсбери и Гарроби, подавших петиции от разных лиц в пользу Польши, и ответную речь на них статс-секретаря иностранных дел графа Росселя. Какая разница в тоне и результатах этого объяснения сравнительно с прежними парламентскими демонстрациями против России! Конечно, мы не можем сказать, чтобы благочестивый и богомольный граф Шафтсбери стал справедливее и беспристрастнее в своих оценках, чтоб он, говоря в пользу Польши, действительно имел в виду пользу этой страны и истинное положение дела, а не поддержание совсем другого рода политической агитации, для которой польское восстание послужило лишь удобным предлогом. Граф Шафтсбери по-прежнему не хочет знать ни истории, ни современной действительности, ни истинной сущности дела; он не обращает никакого внимания на доводы противной стороны, хотя эти доводы уже признаны всеми беспристрастными людьми и повторяются с такою же силою в его собственной стране, как и в самой России; по-прежнему он адвокатствует в пользу польского восстания, следуя тому плохому способу защиты, который полагает силу не в том, чтобы, рассчитавшись с доводами противной стороны, отстаивать в своем деле только то, что остается твердо и чисто, а в том, чтобы с искусственною глухотой и слепотой не брать ничего в расчет и настаивать на одностороннем решении дела, смешивая правое с неправым, законное с беззаконным, возможное с невозможным. Зато ответ графа Росселя, — ответ, в котором заключается весь нерв и вся сила этого парламентского объяснения, — впервые в британском парламенте ставит польский вопрос на истинную почву, сокращает его размеры, упрощает и отрезвляет его и изобличает несостоятельность польских притязаний. Во многом существенном нельзя было бы сказать ничего убедительнее против этих притязаний, в которых, собственно, и заключается главная вина всех бедствий Польши и всех затруднений как России, так и Европы по этому делу.

Впервые опубликовано: "Московские ведомости". 1865. 28 января. № 22.

Интрига, везде интрига, коварная иезуитская интрига, иезуитская и по своему происхождению, и по своему характеру!

Еще задолго до вооруженного восстания в Польше эта интрига начала свои действия. Все, что в нашем обществе, до сих пор еще не признанном как следует и существующем как будто втайне, — все, что завелось в нем нечистого, гнилого, сумасбродного, она сумела прибрать к рукам и организовать для своих целей. Наши жалкие революционеры сознательно или бессознательно стали ее орудиями. Наш нелепый материализм, атеизм, всякого рода эмансипации, и смешные и возмутительные, нашли в ней деятельную себе поддержку. Она с радостью покровительствовала всему этому разврату и распространяла его всеми способами. Она умела вызывать некоторые выгодные ей административные распоряжения; она отлично умела пользоваться крайней анархией в системе нашего народного просвещения; она садилась на школьную скамью, она влезала на учительскую кафедру, и, без сомнения, нередко случалось, что иной либерал-наставник, еще менее зрелый умом, чем его двенадцатилетний воспитанник, проповедуя космополитизм, или безверие, служил чрез десятые руки органом иезуитской интриги и очень определенной национальности, рывшейся под землей и во мраке подкапывавшейся под все корни русской общественной жизни.

Впервые опубликовано: "Московские ведомости". 1864. N 246. 10 ноября. С. 1–2.

Впервые опубликовано: "Русский вестник". 1862. Т. 39. N 6. С. 834–852.

Впервые опубликовано: "Русский Вестник". 1861. Т. 31. Январь. С. 478–484.

Вследствие покушения на жизнь графа Берга, как известно, произведены были обыски в доме графа Андрея Замойского. При осмотре его кабинета обратила на себя внимание четвертушка прозрачной почтовой бумаги, на первый взгляд как будто только разграфленная синими чернилами. При пособии двух увеличительных стекол синие графы оживились и превратились в строчки мельчайшего почерка. Оказалось, что этот листок содержит в себе проект нынешнего польского восстания, подписанный Лудовиком Мерославским и помеченный 1 марта 1861 года. Достаточно прочесть этот документ, чтоб убедиться еще раз в полнейшей безнравственности этой так называемой "святой справы" и измерить колоссальность обмана, который служит главным или, лучше сказать, единственным орудием этого дела.