Скачать все книги автора Михаил Афанасьевич Булгаков

Булгаков М. А.

Красная корона

(Historia morbi)1

Больше всего я ненавижу солнце, громкие человеческие голоса и стук. Частый, частый стук. Людей боюсь до того, что, если вечером заслышу в коридоре чужие шаги и говор, начинаю вскрикивать. Поэтому и комната у меня особенная, покойная и лучшая, в самом конце коридора № 27. Никто не может ко мне прийти. Но, чтобы еще вернее обезопасить себя, я долго упрашивал Ивана Васильевича (плакал перед ним), чтобы он выдал мне удостоверение на машинке. Он согласился и написал, что я нахожусь под его покровительством и что никто не имеет права меня взять. Но я не очень верил, сказать по правде, в силу его подписи. Тогда он заставил подписать и профессора и приложил к бумаге круглую синюю печать. Это другое дело. Я знаю много случаев, когда люди оставались живы только благодаря тому, что у них нашли в кармане бумажку с круглой печатью. Правда, того рабочего в Бердянске, со щекой, вымазанной сажей, повесили на фонаре именно после того, как нашли у него в сапоге скомканную бумажку с печатью. Но то совсем другое. Он был преступник-большевик, и синяя печать была преступная печать. Она его загнала на фонарь, а фонарь был причиной моей болезни (не беспокойтесь, я прекрасно знаю, что я болен).

Михаил Булгаков

Рассказы, очерки, фельетоны

БУРНАКОВСКИЙ ПЛЕМЯННИК

Появлению его в доме предшествовала некая легенда, состоящая из двух частей!

Часть первая: Дядя Бурнаков получил ответственный пост.

Часть вторая: Ваську - брата бурнаковского племянника посадили в тюрьму.

Затем наступил антракт довольно. длительный, во время которого грозный образ бурнаковского племянника расплывался, и вы начинали питать легкомысленную надежду, что, может быть, это только так... пустяки... может быть, минует чаша... и не будет, не будет бурнаковского племянника.

Михаил Булгаков

Война и мир

Инсценированный роман Л.Н. Толстого

в четырех действиях (тридцать сцен)

ДЕЙСТВУЮТ:

1. Чтец.

2. Графиня Елена Васильевна Безухова (Элен).

3. Граф Петр Кириллович Безухое (Пьер).

4. Князь Анатолий Васильевич Курагин (Анатоль).

5. Княжна Марья Николаевна Волконская (Марья).

6. Князь Андрей Николаевич Болконский (Андрей).

7. Князь Николай Андреевич Болконский (Болконский).

Михаил Булгаков

Заметки и миниатюры

Михаил Булгаков. Арифметика

- Начинается! - прохрипел запыхавшийся генерал, взбежал на 6-й этаж к "блюстителю русского престола" Кириллу.

Кирилл побледнел и, выпустив из рук насос примуса, который он накачивал, прошептал:

- Уже?

Запыхавшийся генерал сразу отпыхался.

- Помилуйте, ваше высочество, - отрапортовал он, - не так понять изволили. Не погромы начинаются, а реставрация-с!

— Жуткая свинья. От угла рояля до двери в комнату Анны Васильевны.

— Вася!! Ведь ты врешь?

— Вру? Вру? Поезжайте сами посмотрите! Это обидно, в конце концов, все, что ни скажу, все вру! Сто восемнадцать пудов свинья.

— Ты сам видел?

— Все видели.

— Нет, ты скажи, ты сам видел?

— Ну... мне Петров рассказывал... Чудовищная свинья!

— Лгун твой Петров чудовищный. Ведь такая свинья в товарный вагон не влезет, как же ее в Москву везли?

Улицы начинают казаться слишком пыльными. В трамвае сесть нельзя — почему так мало трамваев? Целый день мучительно хочется пива, а когда доберешься до него, в нёбо вонзается воблина кость и, оказывается, пиво никому не нужно. Теплое, в голове встает болотный туман, и хочется не моченого гороху, а ехать под Москву в Покровское-Стрешнево.

Но на Страстной площади, как волки, воют наглецы с букетами, похожими на конские хвосты.

На службе придираются: секретарь — примазавшаяся личность в треснувшем пенсне — невыносим[1]

Отъезд

Новый Брянский вокзал грандиозен и чист. Человеку, не ездившему никуда в течение двух лет, все в нем кажется сверхъестественным. Уйма свободного места, блестящие полы, носильщики, кассы, возле которых нет остервеневших, измученных людей, рвущихся куда-то со стоном и руганью. Нет проклятой, липкой и тяжкой ругани, серых страшных мешков, раздавленных ребят, нет шмыгающих таинственных людей, живших похищением чемоданов и узлов в адской сумятице. Словом, совершенно какой-то неописуемый вокзал. Карманников мало, и одеты они все по-европейски. Носильщики, правда, еще хранят загадочный вид, но уже с некоторым оттенком меланхолии. Ведь билет теперь можно купить за день в Метрополе (очередь 5—6 человек!), а можно и по телефону его заказать. И вам его на дом пришлют.

Первоначально кажется, что это крыса царапается в дверь. Но слышен очень вежливый человеческий голос:

— Можно зайти?

— Можно, пожалуйте.

Поют дверные петли.

— Иди и садись на диван!

(От двери.) — А как я по паркету пойду?

— А ты тихонечко иди и не катайся. Ну-с, что новенького?

— Нициво.

— Позвольте, а кто сегодня утром ревел в коридоре?

(Тягостная пауза.) — Я ревел.

— Почему?

— Меня мама наслепала.

Каждый бог на свой фасон. Меркурий, например, с крылышками на ногах. Он — нэпман и жулик[1]. А мой любимый бог — бог Ремонт, вселившийся в Москву в 1922 году, в переднике, вымазан известкой, от него пахнет махоркой. Он и меня зацепил своей кистью, и до сих пор я храню след божественного прикосновения на своем осеннем пальто, в котором я хожу и зимой. Почему? Ах да, за границей, вероятно, неизвестно, что в Москве существует целый класс, считающий модным ходить зимой в осеннем. К этому классу принадлежит так называемая мыслящая интеллигенция и интеллигенция будущая: рабфаки и проч. Эти последние, впрочем, даже и не в пальто, а в каких-то кургузых куртках. Холодно?..

Ровно в шесть утра поезд вбежал под купол Брянского вокзала. Москва. Опять дома. После карикатурной провинции без газет, без книг, с дикими слухами — Москва, город громадный, город единственный, государство, в нем только и можно жить.

Вот они, извозчики. На Садовую запросили 80 миллионов. Сторговался за полтинник. Поехали. Москва. Москва. Из парков уже идут трамваи. Люди уже куда-то спешат. Что-то здесь за месяц новенького? Извозчик повернулся, сел боком, повел туманные, двоедушные речи. С одной стороны, правительство ему нравится, но с другой стороны — шины полтора миллиарда! Первое Мая ему нравится, но антирелигиозная пропаганда «не соответствует». А чему, неизвестно. На физиономии написано, что есть какая-то новость, но узнать ее невозможно.

В то время как раз, как вели Никанора Ивановича, Иван Бездомный после долгого сна открыл глаза и некоторое время соображал, как он попал в эту необыкновенную комнату с чистейшими белыми стенами, с удивительным ночным столиком, сделанным из какого-то неизвестного светлого металла, и с величественной белой шторой во всю стену.

Иван тряхнул головой, убедился в том, что она не болит, очень отчетливо припомнил страшную смерть Берлиоза, но она не вызвала уже прежнего потрясения. Иван огляделся, увидел в столике кнопку, и вовсе не потому, что в чем-нибудь нуждался, а по своей привычке без надобности трогать предметы позвонил.

— Значит, гражданин Поротый[2], две тысячи рублей вы уплатили гражданину Иванову за дом в Серпухове?

— Да, так. Так точно, — уплатил я. Только при этом клятвенно говорю, не получал я от Воланда никаких денег! — ответил Поротый.

Впрочем, вряд ли в отвечавшем можно было признать председателя. Сидел скуластый исхудавший совсем другой человек, и жиденькие волосы до того перепутались и слиплись у него на голове, что казались кудрявыми. Взгляд был тверд.

Эта «штука» о том, как один сумасшедший вообразил себя писателем, и потом, что естественно для тех и для других, стал представлять себя поочередно то влюбленным, то потерявшим любимую, говорящим животным и римским прокуратором, и даже Спасителем и Сатаной…

Он сам себя обвинял и оправдывал, вещи вокруг нас выглядели для него не так, как видим их мы, и от этого наш герой казался со стороны еще более ненормальным.

В минуты просветления (а таковые случались) мечтал он об успокоении, ибо рай ему ни в каких фантазиях не являлся, да и не заслуживал подобный выдумщик Света по его собственному убеждению. Однако человек этот «выписал» себе истинное счастье вполне реально — дом, сад, свечи, лист бумаги и перо, чашка кофе, может быть…

За мной, слушатель!

Простите, Михаил Афанасьевич, если что не так…

Египетская мумия. Опубликовано: Смехач. 1924. № 16. Между журнальным текстом и текстом сборника имеются разночтения.

Цепи красных, офицерская рота, публика в ресторане, цыганский хор.

АКТ IКартина первая

Вечер в квартире Болотовых в Симферополе. Слышен ветер. Болотова сидит за роялем.

Болотова. Песнь моя летит с мольбою… песнь моя… Нет, скучно. Я больна. И не могу понять, не знаю, что тревожит сердце, и почему меня томит предчувствие. Озноб, я не могу согреться. А там, снаружи, ветер, ветер…

Стукнула дверь. Появляется Маша.

Книга-фильм.

Содержит субтитры с кадрами из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»

Данный файл сделан на основе сайта: http://kocby.ru/iv/index.html (с сокращениями).