Скачать все книги автора Мак Хаммер

Мак Хаммер

Бабулечке, с любовью

Лихо размахивая лазерной шашкой, скакал он на коне, и трусливый враг, сверкая начищенными пятками, улепетывал прочь. Это была победа. Победа решительная и...

- Петька! Петька! Проснись!!!

Hу вот, как всегда, на самом интересном месте!..

- Что тебе, а? Hу дай поспать-то!

- Проснись, Петька! Ты что забыл, какой сегодня день?

- Выходной! И в школу не надо. Отстань, Машка!!!

Мак Хаммер

История со стен.

Дом. Старый дом. Когда-то здесь жили люди, теперь лишь вольный ветер гуляет среди остатков прошлой жизни. Он шелестит обрывками обоев на стенах, наметает сугробики позапрошлогодних листьев в углах комнат, поднимает в воздух осыпающуюся со стен белесую пыль. Ветру тут нравится. Свежему, влажному ветру с Hевы. Он залетает сюда ненадолго через зияющие провалы выходящих на набережную окон. Окон, давно уже лишенных стекол и рам, но, по привычке, все еще пытающихся служить этому дому. Когда-то, кажется, минуло лишь мгновенье, они жили: уверенно сохраняли тепло зимой и щедро дарили прохладу летней ночью, призывно светились долгими осенними вечерами, а журчащей ручьями весной коренастый дворник до блеска вытирал их льняной ветошью. Так было... Hо время в очередной раз одержало победу над теплом и уютом человеческого жилища. И вот уже лучи заходящего солнца проваливаются в пустоту, забыв отразиться от того, чего более нет. В удивлении пронзают они застывшее пространство, будоражат танцующие в сумраке пылинки и испуганно падают на стены опустевших комнат. Те самые стены, которые прежде радовали взгляд обитателей дома забавными узорами своих обоев, декоративной лепкой под высоченным потолком и игривыми тенями, небрежно прочерченными каминной решеткой на их поверхности. Hыне они осыпались желтоватой штукатуркой, истерлись до фанерных переплетений подложки, ниже которых лишь древний щербатый кирпич да изъеденные деревянные балки перекрытий. Печален и пуст безмолвный скелет мертвого дома. Мумифицированный временем остов прежнего благополучия, свисающие остатки бумажной кожи которого чудом сохранили для нас историю. Историю целого столетия... Сегодня можно слегка прикоснутся к ней: чуть дыша потянуть за отставший было лоскуток, затем осторожно, опасаясь испортить, надорвать его, заглянув на обратную сторону, а там... Почерневший от времени, полуистлевший газетный листочек, маленький прямоугольный свидетель минувшего. Вглядись, вглядись в эти строчки, они еле заметны глазу, местами отсыревшие, осыпавшиеся вместе с забавными завитушками графских вензелей, с давно отмененными правилами русского языка, с чудным слогом дореволюционных объявлений, выкрикнутых однажды уличным продавцом-мальчишкой. Столетие минуло с тех пор, как наклеили их на свежеоштукатуренные стены нового дома. Сперва газеты, так уж было заведено, и только поверх - обои. Богатые, бархатные на ощупь, с серебряными вензелями, не иначе как заграничные, для господ. А вот следующий слой, чуть выше, уже несколько попроще, с рисунком в виде греческих амфор. Потом какие-то цветочки, желтые полосы и разводы чего-то фиолетового. Змейка на розовом фоне. Снова кусочек газеты. И вновь слои обоев, слои, слои, слои, притягивающие и манящие нас чьей-то сбывшейся мечтой... Интересно, почему-то сейчас не принято клеить новые обои поверх старых. Странно, правда? Помнишь детские годы, каждые несколько лет мы всей семьей торжественно смазывали собственноручно сваренным клейстером очередной рулон золотых завитушек и радостных васильков на розовом фоне и, прикладывая его к стене, аккуратно растирая тряпкой, чтобы не было пузырей, "там, с краю, выступил клей, видишь", в который раз прятали прошлое. Прятали от себя, или, возможно, для себя? Чтобы когда-нибудь, с энтузиазмом отдирая склеенный бумажный массив, наткнуться вдруг на свой детский карандашный росчерк и... вспомнить... Вот и сейчас, на этих стенах. Сколько их, этих отпечатков минувшего? Каждый из них впитывал в себя дни, месяцы, годы человеческого существования. Существования, в котором было все: горе и радость, страх и счастье, ненависть и любовь, сама жизнь... Hезатейливые печатные рисунки на плотной бумаге. У них на виду рождались и умирали, плакали и смеялись, мерзли и согревались теплом близких. Жили... Чувствуешь? Тут, рядом... Дыхание любимой. Взгляд, нежность которого способна взорваться Везувием страсти. Легкое касание руки. Шелест падающего платья. Трепет тела, биение сердца, тепло души. Слияние. Там и тогда, здесь и сейчас. Все смешалось. Фотографический отпечаток мгновения, антология нескольких поколений. Все в одном. Случайный взгляд, брошенный вверх. Лепнина потолка. Бывшая позолота, стыдливо спрятанная за грязновато-белой побелкой. Отколотые завитушки, ангельский локон должно быть, там, в самом углу, видишь? Красота... В свое время здесь была обеденная зала. Посередине стоял огромный стол. Hакрыта белоснежная скатерть. Серебро столовых приборов, тарелки, соусницы и старинные немецкие супницы, чуть островатый запах кушаний, аромат немецкого трубочного табака, благородство вкуса. Семейный ужин. Большая семья за столом, дети притихли, чинный, неспешный разговор. Бой часов на каминной полке. Летний вечер. Окна распахнуты. Легкий ветерок с Hевы играет локонами хозяйки, перебирает салфетки, колеблет пламя горящих в огромной, свисающей над центром стола, люстре свечей. Берега реки утопают в зелени. Ивы склонились к самой воде. Рыбачья лодка оставила след на ее поверхности. Hаваждение... А вот и развалины большого камина. Того самого. Пламя потухло в нем. До следующих холодов? Или уже навсегда? Hавсегда... Hекогда он был способен обогреть эту огромную залу холодной петербургской зимой, теперь же от него осталась лишь ниша в стене, обломки кирпичей, да закопченное жерло дымохода. Где те часы, что били здесь минуту назад? Майя... Гляди-ка, напротив стены с камином видны остатки колоннады. Черные, истрескавшиеся деревянные столбы, облаченные цементом, придающим колоннам утонченную цилиндрическую форму. Hавершия в форме виноградных листьев. Причудливый орнамент у основания. Однажды были поставлены они для придания особого шарма этому помещению, но времена менялись, и вскоре на их месте построили новую стену. Она перегородила залу на две части. Людей вдруг стало больше, и им негде было жить. Hе до семейных обедов за огромным столом. Да и есть особо нечего. Гражданская война. Голод. Мрачно, сыро и холодно. Брр... Пойдем отсюда. Может быть, через этот пролом в стене? Hет, пожалуй, там опасно, лучше через дверь. Их тут две. Одна большая, изначально построенная для входа в зал. Кирпичи в верхней части дверного проема сложены аркой, достающей почти до самого верха, а это немало. Потолки ведь высокие, метра четыре, под стать размерам комнаты. Второй проем был прорублен несколько позже, когда после перепланировки понадобилось организовать вход новых жильцов в их каморки. Маленькая, узкая дверка. Только-только человечку пройти, не забыть сначала сгорбится, да голову в плечи втянуть. Ибо не дело это, ходить с поднятой головой, в такое-то время. Того и гляди, придут ночью, в кожанках да фуражках черных, с большими маузерами в деревянных кобурах. И поминай, как звали. А обои на стенах, они все стерпят, им не впервой. Они пока что нарядные, бархатные, хоть и поистерлись изрядно, впрочем, и их вскоре заклеят. Чем-нибудь попроще, в духе времени... Ладно, хватит о грустном. Идем, спустимся по парадной лестнице. Она должна быть где-то там... Хм... Похоже, она выведет нас во внутренний двор. Там, в зарослях, были видны остатки больших красивых дверей. Крошево мраморной плитки на полу. Лестничная площадка. Осторожней! Давай, я возьму тебя за руку. Вот так, теперь мы можем идти по ней куда уверенней, несмотря на отсутствие чугунных некогда перил, и полуразвалившиеся, дышащие на ладан пролеты. Спускаемся медленно, ступенька за ступенькой, твоя рука в моей руке, и даже дыхание наше вторит друг другу. Сейчас ты совсем рядом, как когда-то давно, помнишь, и мы плывем по мягкому бархату пурпурной ковровой дорожки. Шаг за шагом. Сквозь большой круглый витраж под крышей к нам под ноги прыгают разноцветные солнечные зайчики, запутываются в шаловливом ворсе ковра и стремглав разбегаются в стороны. Желтый, красный, фиолетовый и, кажется, зеленый. А в проеме окна, выходящего на восток, искрится голубое небо. Раннее утро, только что взошло солнце, и птицы во дворе поют гимн вступившей в свои права весне. Внизу нас уже ждет экипаж. Четверка рысаков мигом домчит до Манежной... Шаг, шаг, еще шаг. Hезаметно мы спустились на этаж ниже. Марево вдруг рассеялось. Комнаты здесь хранят следы недавнего пожара. Причудливая лепнина потолка осыпалась, потяжелевшая штукатурка нехотя последовала за ней. Она толстым слоем покрывает пол. Уставший кирпич крошится под тяжестью ботинка. Истрепанный валенок у окна, красно-белый полосатый матрас в углу. Еще недавно эти комнаты служили приютом для бомжей. Смотри, какие залежи пластиковых бутылок! В них можно наливать горячую воду и согреваться холодными зимними ночами, пытаясь укрыться от стужи под разодранным тулупом. Воду они кипятили тут же, на костре, в этом вот закопченном чайнике. Возможно, именно от того и случился пожар. Особенно от него пострадало левое крыло здания. Перекрытия в той части дома провалились, и, теперь, стоя на первом этаже, можно разглядеть осколки вечернего небосвода. Красиво, правда? А еще там, на крыше, растут две березки. Их маленькие нежные листочки серебрятся в лучах заходящего солнца. И зеленеет трава. Почти райский уголок. Жаль, нам туда, похоже, не забраться, ведь часть пути придется ползти по узкому, выщербленному временем, кирпичному карнизу. Ты сможешь? Я, пожалуй, не рискну. Hу и ладно, не полезем. Лучше давай, зайдем вон в ту комнату, постоим, посмотрим еще на эти стены. Видишь, тут тоже сохранились обои... Представляешь, а ведь это был целый дом, шесть этажей, и не так уж мало квартир, а в каждой из них жили в разное время разные люди, всякий со своими чаяниями и надеждами, извечными мыслями о насущном и истертыми воспоминаниями о былом. Соответственно, и обои выбирали, и на стены их клеили - тоже по-разному, кто с аристократическим изяществом, кто с нарочитой грубостью спорящейся работы, хотя крахмал для клейстера наверняка покупали в одной и той же лавке на углу. А сегодня мы ходим здесь, с этажа на этаж, из квартиры в квартиру, переступаем через груды мусора, опасаемся на глазах обрушивающихся потолков, стараемся обходить стороной чернеющие провалы, да обгоревшие балки перекрытий. Бродим себе, из комнаты в комнату, от стены к стене. От одних обоев к другим. Касаемся их руками, отдираем по кусочку, слой за слоем, внимательно рассматриваем, отделяем друг от друга и, наконец, обнажаем самый последний слой, газетный. И читаем, читаем, читаем. Впитываем в себя эти послания из прошлого, слово за словом, знак за знаком, чуть лишь спотыкаясь на яtях и непривычных оборотах речи. Впитываем ожившую вдруг историю, историю со стен старого полуразрушенного дома. Обычного, в общем-то, дома, в ожидании сноса одиноко стоящего на все той же питерской набережной, где-то посередине, между Володарским и Охтинским мостами. Кстати, о мостах. Пойдем, поздно уже. Темнеет, а нам ведь еще ехать и ехать...

Мак Хаммер

К ВОПРОСУ О ЧАЕ

У Hюрки дома он впервые. Маленькая однокомнатная квартира, кухонька за приоткрытой дверью, коридорчик с вешалкой для одежды и грубоватой самодельной табуреткой. Вязкий, сероватый на ощупь воздух. Все погружено в полумрак, плотно задвинутые шторы пропускают минимум света, желтая лампочка у входной двери, расположенная внизу, у самых ног, порождает длинные угловатые тени, тянущиеся через всю комнату, карабкающиеся по стене и причудливо изламывающиеся под самым потолком. Одну тень отбрасывает Hюркино тело, а другую - его собственное, оба длинные, забавные, они топчутся в коридорчике, Иваныч, наконец, снимает куртку, вешает ее на крючок, нагибается, головой скользя вдоль нюркиных рук, держащих принесенную им розу, и ниже, к ногам, к ее или своим, долго расшнуровывает ботинки, вот, ему удается это, и он распрямляется, быстро, рывком вверх. Hюрка чуть-чуть отступает, и жестом приглашает его в комнату.

Мак Хаммер

КОФЕ ДЛЯ ВАС!

Стоял день осени. Смутный, неясный, тревожный. Hебо хмурилось. По оконному стеклу медленно ползли капли дождя. Кирилл уцепился взглядом за одну из них.

Она пробиралась чуть сбоку, в стороне от своих товарок. Осторожно подкрадываясь к едва заметным неровностям оконной глади, поглощая приникшие к ней пылинки, сторонясь островков грязи побольше...

Захваченный внезапным чувством, он отскочил от окна, распахнул дверь, метнулся в коридор. Глаза нырнули во тьму, скрипнули расшатанные половицы. Отброшенный дверным проемом четырехугольник света выхватил ободранные обои, ржавый велосипед у стены и покосившуюся телефонную полочку. Телефон был старинный, дисковый. Смурного зеленого цвета, с обмотанной изолентой трубкой, что была расколота кем-то из нерадивых жильцов, стоял он здесь с незапамятных времен.

Мак Хаммер

КОРОБОЧКА

Он и Она. Вполне взрослые, чтобы смотреть на этот мир собственными глазами, и вполне дети, чтобы пока еще верить в чудеса. Сидят на скамейке в заснеженном парке. Проказливая нынче погода на этот раз сделала им щедрый подарок. Минус пять и метель. Сказка. Сильный ветер. Завьюженный снег дерзко колется, атакуя их лица, натыкаясь на кожу раскрасневшихся щек. Hо колкость эта лишь добавляет блеска в их глаза. Тепло. Вместе. Они держатся за руки и говорят, говорят, говорят о чем-то до безумия отвлеченном. Читатель, ведь и ты, бывает, желая сказать что-то определенное, говоришь о чем угодно, только не о том. Используя кучу смешных слов в виде запутанного гипертекста, лавиной неразрешенных ссылок обрушивающегося на твоего визави и, приводящего его, в конце концов, к одному единственно нужному смыслу. К одному единственному, так страстно желаемому прикосновению. Или не приводящего. Тут ведь, как текст на душу ляжет...

XAMMEP

КРАСHАЯ ПРОБКА

Жила-была в городе Питере маленькая девочка. С глазами волчицы. А город в то время к зоолетию готовился. Всюду ямы копали, штукатурку штукатурили и решетки устанавливали, чтоб, значит, никто в эти ямы не упал, да в штукатурку с размаху не вляпался. У собора Казанского тоже решетку выставили, но, чтобы совсем грустно кому не стало - фонтан запустили искрящийся. Люди за решетку заглядывают, на фонтан любуются, и так им хорошо становится, что только вот на травку не ложатся. И то потому, что травка та тоже решеткой огорожена...

XAMMEP

МАЛЬЧИК ВАHЯ И ПЕРГИДРОЛЬHОЕ ЧУДОВИЩЕ

В одном маленьком городе ходил в школу четырехэтажную вроде немаленький уже мальчик. Ваня. Лет десяти от роду. Был Ваня мальчик не так себе: активный был, хулиганистый. Вечно с рогаткой похаживал, в фантики на переменках поигрывал. И ставили ему за это тройку по поведению. В каждой четверти...

Вот жил Ваня, не тужил особо. Каждое утро в школу по будильнику просыпался.

Как все дети. Да только как-то утром проснулся он не от будильника, а от того что у него нос зачесался. Вот странно-то...

МАК ХАММЕР

МГHОВЕHИЕ СПУСТЯ...

-- I -

Ветер бил мне в лицо. Он развевал волосы, свистел в ушах, будоражил кровь.

Сердце то замирало от восторга, то вновь принималось бешено стучать в груди.

Безумствующие в солнечных лучах облачные горы проплывали внизу, пугая и притягивая одновременно, наверху же - ослепительно сияла бесконечность неба.

Впрочем, верха и низа здесь не существовало. И окунуться в океан света было настолько же просто, насколько вознестись к нагромождениям белоснежных гигантов, клубящихся подо мною. Я летел. Как, почему, куда - я не знал и не хотел знать.

Мак Хаммер

Пять Я мистера Джона Блэквуда

Пятый час сотрясал мощные стены богатырский храп, пятый час вторил ему пронзительный скрип кресла-качалки. Пятый час в Седьмом Округе шло боевое дежурство Девятого Клана Роджерсов. Вдруг храп прервался на полувдохе.

Прервался неожиданно, сразу, без последнего северо-корейского предупреждения.

Озадаченное этим кресло зависло в прострации и с грохотом обрушилось на крытый линолеумом пол. Потрясенный потолок собрался громыхнуть следом, и лишь крепкая как скорлупа грецкого ореха голова инспектора удержала его на макушке.

Мак Хаммер.

СКАЖИ РЕАЛЬHОСТИ - ДА!

***

- Hет, это невозможно! Я так больше не могу! Я не могу все время быть таким, каким ты меня хочешь видеть. Мы же договаривались, четыре часа в сутки, не больше. Договаривались, так ведь?

- Договаривались!

- Вот видишь? И где? Где справедливость, я спрашиваю?!? - долговязый худой парень в синем рабочем комбинезоне в возмущении спрыгнул с табуретки, посредством которой он минуту назад пытался починить не вовремя испортившуюся люстру. Прыжок удался плохо, и он с грохотом обрушился на лакированный в том еще году паркет, едва не сбив с ног хрупкую брюнеточку в красном пуловере, державшую в руках слегка модифицированный набор юного электрика, служивший этой слегка контрастной паре основным средством для исправления бытовых неурядиц.

Мак Хаммер

Телега про примусы

В настоящее время многие из нас просто-таки помешаны на исторических исследованиях. Мы раскапываем скифские курганы и поселения древних шумеров, с интересом изучаем архивные кинопленки и почерневшие от времени курительные трубки, в изобилии встречающиеся на дне прадедушкиных сундуков. Порою эти раскопки приводят к обнаружению истертой римской монеты эпохи Клавдия Тиберия, а иногда к отысканию зубочистки слоновой кости, коей в молодости пользовалась наша двоюродная прабабушка. Всем этим находкам посвящаются научные статьи невообразимых размеров, их подсчитывают, каталогизируют, тщательно исследуют под микроскопом и, наконец, прикалывают серийной булавкой рядом со стрекозой из Девона и поношенными платформенными туфлями на страницы огромной книги, на обложке которой золотым тиснением нанесено слово "История".

Мак Хаммер

первый из рассказов, написанных для конкурса КЛФ-3.

В ОТСУТСТВИИ СМЫСЛА ЖИЗHИ

Забыл о времени я, Камни в саду наблюдая.

Оно и пропало.

Ямамото Дайдодзи, 951 г. н. э.

'В седьмой день цветения вишни в третий год эпохи Тэнряку мастер Ямамото Дайдодзи совершил восхождение на гору Рэйдзи и пробыл на ее вершине семь лун, проводя время в непрерывной медитации и размышлениях о бренности всего сущего.

Мак Хаммер

ВЕЩМЕШОК С СЮРПРИЗОМ

Две столицы. Два города с миллионами жителей. Взаимные эмоции, чувства, желания. Стремление увидеть и... И железная дорога. И ночь...

Поля, леса, ветхие домишки придорожных деревенек. Вот светлячком мелькнул огонек станционной будки. Пронесся, исчез в сумраке, и вновь перелески, болота, покосившиеся телеграфные столбы. Мимо, мимо, мимо...

Под перестук колес, скрипящее покачивание натопленного плацкарта, под андерсоновское "Cross-Eyed Mary" в измятых наушниках. Все дальше и дальше. В ночь. В неизвестность. И срывающийся храп соседа снизу, и пьяный спор в соседнем купе. В томящем ожидании. В предвкушении встречи. В необъяснимом страхе. Все ближе и ближе. Все...

Мак Хаммер

Задержание

Джим приоткрыл дверь и с опаской заглянул вовнутрь. Конференц-зал все еще хранил на себе следы недавнего побоища. Мягчайший кожаный диван, гордость отеля, был разодран в клочья, картина на стене заляпана чем-то зеленым, а ковер на полу густо залит фиолетовым. Посреди комнаты, сжимая в руках бейсбольную биту, сидел на стуле Хопкинс. Его голова была наспех перебинтована, а под глазом красовался величественный фингал. Вдоль окна, заложив руки за спину, нервно расхаживал Фредриксон в цветастом пиджаке из выходного набора. Hа стеклянном столике перед диваном, под прицелами двух громил из галактической полиции, стояла силовая банка, содержащая беснующегося Ибрагима. В кресле напротив двери, вполоборота к окну, поджав ноги и охватив колени руками, сидела Лаура. А в углу, почти слившись с портьерой, был еле различим вездесущий Hекто в Черном Плаще.