Скачать все книги автора Любовь Салимова

Когда в спальне прозвенел будильник, Элеонора уже ставила на стол завтрак для мужа. Как и каждое утро уже много лет. Только теперь к обычному завтраку с непременной чашкой кофе она ставила на стол еще и витаминный напиток. С тех пор, как полтора года назад Филиппа назначили главой Департамента планирования общества, бедняге приходится столько работать, что он приходит домой выжатый, как лимон. Да и дома ему не дают покоя: телефонные звонки, сообщения, факсы, визиты журналистов… Элеонора с трудом отвоевала для мужа его законные часы сна и один выходной. Да, нелегко работать на благо общества, постоянно выполняя секретные задания Правительства. Муж даже ей не рассказывает об этих заданиях, настолько они секретны.

День начинался так же, как и все будние дни. Ева проснулась, оделась и спустилась к завтраку. Папа, как всегда, уже сидел за столом, пил кофе и просматривал утреннюю газету. Еве хотелось бы побеседовать с ним, но она знала, что папа всегда ужасно занят. Каждое утро за завтраком он просматривает газеты, потом едет на работу, а вечером, после ужина, уходит к себе в кабинет. Там он включает компьютер, и тогда — Ева знает — нельзя шуметь, потому что папа работает. Только перед сном Ева заглядывает в папин кабинет, чтобы пожелать спокойной ночи. Иногда в эти минуты папа приглашает ее зайти, и некоторое время они разговаривают — в основном папа интересуется успехами дочки в школе. Вот и сейчас он допил кофе, посмотрел на часы, попрощался и ушел.

— И всё-таки, хорошо, что мы сюда перебрались, — сказала Марта.

Вернее, она не сказала это словами, но они с мужем, как и все обитатели их поселения, давно научились говорить именно так, не словами, и прекрасно понимали друг друга.

— Я тоже очень доволен, — ответил Том. — Здесь такая природа. Никогда не думал, что у меня будет такой удивительный сад.

Марта улыбнулась. Муж давно мечтал о своем саде. И ей нравилось наблюдать, как он ухаживает за своими растениями, плавно двигаясь от одного к другому. Нравилось смотреть, как Мартин носится с соседскими детьми, выдумывая все новые и новые игры, понятные только этим детям, и больше никому на свете. Марта не переставала удивляться всему, что видела вокруг, хотя жили они здесь уже почти три года.

Моника влетела в вагон за две минуты до отправления поезда. Усевшись на мягкую синюю скамью у окна, напротив девушки с огромными зелеными глазами, она перевела дух и высвободила ноги из узких туфель на тонком каблучке. Туфли были неудобными и стесняли движения.

Не хотелось ей ехать в эту командировку. Но шеф решил послать именно ее — молодую, перспективную работницу. Перенимать опыт у коллег.

Нет, вообще-то Моника любила путешествовать. Но путешествие для нее всегда означало неожиданности, случайные знакомства, нечаянные радости, непредсказуемость. И еще — легкую грусть в конце путешествия. И еще — легкие кеды, попутные машины, а если поезда, то не такие голубые стерильные вагоны с мягкими сидениями и удобными столиками, а старые, видавшие виды, с деревянными скамьями. Поэтому Моника никогда не ездила в дома отдыха и на групповые экскурсии: в таких путешествиях все строго по расписанию, все предсказуемо. Впрочем, однажды она поехала с подругами на море, в дом отдыха, но через несколько дней не выдержала, сбежала и пустилась путешествовать по разным городам, большим и маленьким. Это было лучшее ее путешествие.

Про Кикимору я впервые услышал от одной своей студентки. Она ездила навестить дальних родственников в какую-то Богом забытую деревушку, расположенную в болотистой местности. Как-то вечером она вышла прогуляться по окрестностям. Стоял туман. Девушка увидела вдалеке неясную, какую-то призрачную маленькую фигурку. Она несла что-то светящееся, похожее на фонарик. Свет от этого фонарика был какой-то зеленоватый. Сама не зная зачем, девушка пошла за этим существом. А огонек то появлялся, то исчезал, увлекая ее все дальше в мрачный лес. Земля под ногами становилась вязкая, впереди было огромное болото. Неизвестно, чем бы это кончилось, но девушку окликнули. Это кто-то из родственников, хватившись ее, вышел искать. Девушка благополучно вернулась в деревню. Но, казалось, никто не воспринял всерьез ее рассказ.

У некоторых вещей, как и у людей, бывают имена. Может быть, у тех вещей, которые мы любим или к которым привязываемся? Но можно ли любить, например, одеяло из верблюжьей шерсти? Или привязаться к нему? Вряд ли. А такое одеяло мы много лет нежно звали Верблюдом… «Накрой меня Верблюдом». Еще была Кружка Киселя. Не помню, чтобы в ней когда-нибудь был кисель, она работала карандашницей. Но имя закрепилось. Никакой любви или привязанности к этой темной прозрачной кружке я не испытывала. А имя было. И пережило саму Кружку, которая, кажется, потерялась или была забыта при переездах.

— Поздравляем, вы приняты на работу. Ждем вас в главном офисе завтра в девять часов утра.

Автоматический голос, лишенный интонации, разлился по моему телу, как бальзам. Я поднялся с кресла, расслабил на шее галстук (никак не пойму, почему человечество до сих пор не отказалось от этого бесполезного и неудобного предмета), и пошел к выходу. Значит, победа! Завтра я вернусь сюда. Завтра начнется новая, интересная, и, что немаловажно, оплачиваемая жизнь! Нет, мне правда везет. В наше время получить такую работу — об этом мечтает, наверное, каждый. Ведь каждый на моем месте лелеял бы мечту когда-нибудь попасть ТУДА…

«Какие странные двери», — подумал я, поднявшись на второй этаж. Повеяло чем-то давно забытым. Летний пыльный воздух, прохлада подъезда, запах сырости. Звук хлопающей двери, голос. Голос бабушки. Да, такая дверь была у моей бабушки. Деревянная, обитая дерматином, блестящие головки гвоздиков расположены узором. Рядом с дверью — звонок. Обыкновенный, без переговорного устройства. На двери нет даже глазка. Я поднял голову. Конечно, камеры тоже нет. Кто же может жить за такой дверью? Неужели в наше время?.. Вдруг очень захотелось нажать на кнопку звонка. Казалось, тотчас же послышатся быстрые шаги, и дверь немедленно распахнется. Так бывало в детстве, когда я приезжал к бабушке. С тех пор я не испытывал ничего подобного. Каждый звонок в какую-нибудь серую металлическую дверь был для меня мукой. Я называл это состояние «необходимой дозой стресса». Каждый раз, нажав на кнопку, я стоял и представлял себе, как человек по ту сторону двери пристально вглядывается в экран. Я не мог себя заставить поднять голову и непринужденно улыбнуться прямо в камеру. Затем я представлял, как человек неслышно ступает по мягкому ковру к двери, еще полминуты, для полной уверенности, разглядывает меня в глазок, и только тогда начинают щелкать бесчисленные замки и греметь цепочки.

— Что ты все торчишь у окна? — это мама.

— Я бабушку жду.

— Лучше делом займись. Порешай задачки.

Сегодня мама мной недовольна. Утром мы с ней ходили в школу. Тестироваться в первый класс. И я провалился. Значит, в этом году я в школу не пойду. А в следующем мне будет уже почти семь лет. Буду, наверное, старше всех в классе.

Вообще-то я неплохо отвечал. По крайней мере, ответил на все вопросы. Но иногда замечал на лицах дяденек и тетенек, которые меня тестировали, какое-то нетерпение и раздражение. Они спрашивали:

— Элька, как правильно писать: ЖЫЛЕЗНАЯ или ЖЭЛЕЗНАЯ?

Пятилетний мальчик, лежа на ковре на животе, старательно выводит на листе бумаги большие буквы — каждую другим фломастером. Буквы такие крупные и яркие, что видны даже издалека. Девочка постарше суетится вокруг наряженной елки — тут поправит шарик, там повесит серебристый колокольчик. Отходит на два шага назад, сосредоточенно и придирчиво смотрит, что-то тихонько мурлыча себе под нос. Вопрос застает ее врасплох.

«До отправления электропоезда Вильнюс — Стасилос осталось пять минут», — важно и неторопливо сказал женский голос.

А я, вспотевший, злой, протискивался сквозь толпу. Едва не сбил какую-то девчонку с мороженым. Налетел на старушенцию, которая медленно и задумчиво плелась передо мной по подземному переходу. «Старая черепаха, — выругался сквозь зубы. — Сидела бы дома».

Если уж день не задался с самого утра, ничего хорошего не жди. Утром чуть не проспал, и еще оказалось, что кончился крем для бритья и кофе. Из-за этого полаялся с женой. А потом еще позвонила эта тетка, соседка по загородному участку. Сказала, что другой сосед, этот глухой старый пень, собирается подавать на меня в суд — якобы я огородил забором больше, чем мне положено. Ему-то какое дело, господи? Эта земля никому не принадлежит, а мне этот небольшой клочок возле речки очень нужен. Подумаешь, забор поставил чуть дальше, буквально на полтора метра. Не переносить же обратно! Никому ведь не мешаю. Так нет, ему, видите ли, к речке пройти трудно, лишних двадцать шагов сделать. Делать ему нечего, живет один, вот и развлекается, как может. Не я первый от него страдаю. В общем, ехать надо было не откладывая. Как-то с ним говорить, может, денег предложить. И как назло, машина в ремонте. Придется в электричке трястись.

Эвелина могла задать несколько десятков вопросов за полчаса. Она накапливала их в течение дня, а потом вываливала все залпом тому, кто попадался под руку:

— Почему деревья сажают? Они же не сидят?

— Как хлеб в корку заворачивают?

— Почему вода мокрая?

— А можно лечь спать утром и проснуться вчера?

— Ветер дует, потому что деревья качаются?

От такой атаки терялись даже самые находчивые взрослые. А Эвелинина мама иногда шутила, что у нее не одна дочка, а три: казалось, девочка могла находиться в нескольких местах одновременно, и всюду совала свой любопытный нос. Каждый день был наполнен громким смехом, топотом, пением, вопросами, приключениями, открытиями и изобретениями. И только вечером, когда в детской тушили свет, дома наступала такая непривычная тишина, что звенело в ушах. Усталые родители шли к себе, иногда смотрели какой-нибудь фильм и ложились спать. Для них еще один день был закончен.

Георгина всегда хотела рыжие волосы. И как только ей стукнуло шестнадцать, она, невзирая на протесты мамы, все-таки их покрасила. С тех пор ее волосы иногда меняли оттенок — от светлого до темного, но всегда неизменно — рыжего. Настоящий, светло-русый цвет был забыт навсегда.

Так же она поступила и с именем. Конечно же, ее звали не Георгиной. Имя у нее было самое обыкновенное, даже скучное — Мария. Девочки, девушки и женщины с этим именем встречались ей повсюду, а в школе только в ее классе было их три! Девочка тихо ненавидела свое имя, и, едва достигнув совершеннолетия, просто и быстро его сменила. Георгина — это имя она себе придумала сама. Красивое, звонкое, и, как казалось, сулящее успех. И успех приходил, иначе и быть не могло, так на него была настроена Георгина. Яркая, стремительная, напористая, она с гордостью думала, что сделала себя такой сама. И только иногда — скорее с жалостью, чем с грустью — вспоминала себя прежнюю. Скромную, невзрачную тихоню Марию, которая ходила в художественную школу и могла часами сидеть в студии почти без движения. Двигались только ее руки, в которых оживала и начинала дышать глина. И тогда это казалось чудом — что обыкновенный кусок бурой глины обретает форму, постепенно превращаясь то в неведомую зверюшку, то в фигурку танцующей женщины… Тогда Мария даже мечтала поступать в художественное училище. Но сейчас Георгина только радовалась, что не сделала этого, что вовремя опомнилась. Сидела бы сейчас серой мышкой в какой-нибудь грязной мастерской, считала бы, на сколько дней хватит баночки кофе, и утешала бы себя тем, что занимается Высоким Искусством… Ну уж нет, спасибо.

Время близилось к полудню. Некоторые сотрудники уже разбрелись на обед, остальные слонялись без толку по редакции или сидели возле компьютеров и занимались своими делами. Номер журнала был закончен и сдан в печать. Я тоже наконец разгребла свои бумажные и электронные завалы и не без труда распрямила затекшую спину. Есть не хотелось, но размяться не помешало бы, и я задумалась, куда бы

«Пока!»

Оранжевая шапочка мелькнула и исчезла за деревьями, плавно опускались взорванные быстрыми ногами листья…

Солнце давно зашло, а они всё сидели на маленькой полянке среди леса, опираясь спинами о ствол векового дуба. Сколько времени прошло с тех пор, как забрели сюда, они не могли бы сказать сами. Время не существовало для этих двоих, как не существовал и весь мир, кроме этой полянки, звездного неба и их самих. Где-то в самой глубине сознания они помнили, что надо куда-то возвращаться, с кем-то говорить, что-то делать. Но, не в силах разомкнуть ладони, оторвать друг от друга блестящих глаз и жарких губ, как могли, отдаляли это мгновение.