Скачать все книги автора Константин Сергеевич Аксаков

АКСАКОВ КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ (1817 - 1860): Публицист, литературный критик, поэт. Окончил Московский университет. Член кружка Н. В. Станкевича. В 30-е гг. становится одним из видных представителей славянофильского движения.

А. В. Г. Адресат не установлен.

Был жаркий полдень, листок не шевелился, ветер подувал то с той, то с другой стороны. Десятилетний Лотарий выходил медленно из леса: он набегался и наигрался вдоволь; в руке у него был маленький детский лук и деревянные стрелки; пот катился с его хорошенького, разрумянившегося личика, оттененного светло-русыми кудрями. Ему оставалось пройти еще целое поле; с каждым шагом ступал он неохотнее и, наконец, бросился усталый на траву отдохнуть немного; его шапочка свалилась с него, и волосы рассыпались. Лотарий поднял глаза кверху, где ослепительным блеском сиял над ним безоблачный голубой свод с своим вечным светилом. Скоро эта однообразная лазурь утомила взоры дитяти, и он, поворотившись на бок, стал без всякой цели смотреть сквозь траву, его скрывавшую. Вдруг ему показалось, что на небе явилось что-то; он поднял опять глаза: легкое облачко неприметно неслось по небу. Лотарий устремил на него свои взоры. Какое хорошенькое облачко! Как отрадно показалось оно ему в пустыне неба. Облачко достигло до средины и как будто остановилось над мальчиком, потом опять медленно продолжало путь свой. Лотарий с сожалением смотрел, как облачко спускалось все ниже, ниже, коснулось земли, как бы опять остановилось на минуту и, наконец, исчезло на краю горизонта: в небе опять стало пусто; но Лотарий все смотрел вверх; он ждал, не появится ли опять милое облачко. В самом деле, через несколько минут (благодаря переменному ветру) показалось оно опять на краю неба. Сердце у Лотария сильно забилось: облачко сделалось уж как бы ему знакомым; он не спускал с него глаз: ему даже показалось, что оно имеет человеческий образ, и он еще более стал всматриваться; облако подвигалось так тихо, как будто не хотело сходить с неба, и, казалось, медлило; наш Лотарий долго еще любовался им; но другое большое облако поднялось, настигло легкое облачко, закрыло его собою и исчезло вместе с ним на противоположном конце неба. Крик досады вырвался у Лотария. «Проклятое облако, — сказал он, — теперь, Бог знает, увижу ли я опять свое милое облачко!» Он пролежал еще четверть часа, не сводя глаз с неба, но оно все по-прежнему было чисто и безоблачно. Лотарий, наконец, встал и пошел домой, в большой досаде. Следующий день был так же хорош. Лотарий пошел на то же место, в тот же час, но ничего не видал. Вечером, перед закатом солнца, сидел он над прудом; широкое пространство вод отражало в себе чистое небо, и наш ребенок задумался. Вдруг он видит в воде, что что-то несется по небу. Каково ж было его удивление и радость, когда он узнал свое милое личико: он не смел отворотить глаз от пруда, он боялся потерять мгновение. Облачко плыло. Лотарий еще явственнее различал в нем вид человека; ему показалось теперь, что видит в нем прекрасный женский образ: распущенные волосы, струящаяся одежда… и все более и более вглядывался Лотарий, и все явственнее и явственнее становилось его видение. Облачко достигло конца горизонта и исчезло. Лотарий ждал, не вернется ли оно, но облачко не возвращалось. На третий день он почти не сходил со двора и беспрестанно взглядывал на небо, боясь пропустить свое облачко; и он увидел его около полудня; оно было уже на середине; за ним неслось другое облако, которое Лотарий также узнал и погрозил ему кулачком своим. Теперь он совершенно уверился, что любимое его облачко имело женский образ; другое облако также он разглядел лучше; оно имело вид грозного старика с длинною бородою, с нахмуренными бровями; и то и другое облако, достигнув края небес, скрылись одно за другим. Лотарий ждал следующий день, третий, четвертый, но облако не появлялось, и он совершенно отчаялся его видеть и перестал ждать его. Прекрасная погода все продолжалась. В одну жаркую ночь все семейство Грюненфельдов (это была фамилия Лотария) легло спать на дворе, маленький Лотарий также; скоро заснул он, и когда нечаянно проснулся, то луна была высоко, и Лотарий, к удивлению и радости, увидал опять свое облачко, а за ним большое облако. Свет луны, сквозь тонкий мрак ночи, придавал еще более жизни фантастическим образам на небе. Промчались, пронеслись облака, спустились к земле и исчезли. Лотарий все еще смотрел на небо. Вдруг в роще послышался ему шум; он взглянул: между деревьев мелькала и приближалась стройная, бледная девушка, в которой он сейчас узнал свое облачко, а за нею высокий, мрачный старик, точь-в-точь, как то большое облако, виденное им опять на небе. Они вышли из рощи и тихо между собою разговаривали.

Мы нисколько не берем на себя важного труда отдать отчет в этом новом великом произведении Гоголя, уже ставшего высоко предыдущими созданиями; мы считаем нужным сказать несколько слов, чтобы указать на точку зрения, с какой, нам кажется, надобно смотреть на его поэму.

Многим, если почти не всякому, должна показаться странною его поэма; явление ее так важно, так глубоко и вместе так ново-неожиданно, что она не может быть доступною с первого раза. Эстетическое чувство давно уже не испытывало такого рода впечатления, мир искусства давно не видал такого создания, — и недоумение должно было быть у многих, если не у всех, первым, хотя и минутным, ощущением: мы говорим о людях, более или менее одаренных чувством изящного.

Примеч. Три следующие разбора написаны были еще для первого тома "Моcк‹овского› сборника"[1] след‹овательно› почти уже год тому назад. Относительно выхода книг, в них разобранных, они и тогда уже были не совсем современны; теперь и подавно. Но для нас эти критические статьи имеют важность не по достоинству и современности произведений в них разбираемых, а по мыслям, в них высказанным по поводу этих произведений. Всякий согласится, что можно сказать много вздорного, разбирая стихотворения Пушкина, и много дельного по случаю какой-нибудь поэмы г-на Майкова; и хотя бы сами произведения была уже давно забыты, но мысли, по поводу их высказанные — если она истинны и заключают а себе общий интерес — будут всегда современны. Москва никогда не гонялась за современностью внешнею и случайною. Мы почли однако ж нужным этими немногими словами оправдать помещение следующих критических статей, и, предупредив суждение читателей, обратить их внимание не на внешний их повод, а на внутреннее содержание.

Россия!.. Какие разные ощущения пробуждает это имя в целом мире. Россия, в понятии европейского Запада, это варварская страна, это страшная, только материальная сила, грозящая подавить свободу мысли, просвещение, преуспеяние (прогресс) народов. Для азиатского Востока Россия — это символ грозного величия, возбуждающего благоговение и невольно привлекающего к себе азиатские народы. Для Америки имя России знаменует крайнюю ей противоположность, но в то же время самобытное, юное государство, которому, вместе с нею, принадлежит будущность мира. Еще иначе отзывается это великое имя в сердцах и греческого и славянского народов. Оно возбуждает в них ничем непобедимое сочувствие единоверия и единоплеменности и надежду на ее могущественную помощь, на то, что, в России или через Россию, рано или поздно прославит Бог, перед лицом всего света, истину веры православной и утвердит права племен славянских на жизнь общечеловеческую

Аксаков К. С. — русский публицист, поэт, литературный критик, историк и лингвист, глава русских славянофилов и идеолог славянофильства; старший сын Сергея Тимофеевича Аксакова и жены его Ольги Семеновны Заплатиной, дочери суворовского генерала и пленной турчанки Игель-Сюмь. Аксаков отстаивал самобытность русского быта, доказывая что все сферы Российской жизни пострадали от иноземного влияния, и должны от него освободиться. Он заявлял, что для России возможна лишь одна форма правления — православная монархия. Разделяя понятия «Земля» и «Государство», он критиковал правительство за чрезмерное «иго государства над землею», начало которому положил Пётр I. Аксаков был убеждён, что патриархально-общинный быт России гарантирует русскому обществу бесконфликтное (безреволюционное) развитие, обеспечивает гармонию во взаимоотношениях царя, народа, церкви и потому является надёжным залогом будущего процветания России.

«На бой! – и скоро зазвенит

Булат в могучей длани,

И ратник яростью кипит,

И алчет сердце брани!..»

«Россия!.. Какие разные ощущения пробуждает это имя в целом мире. Россия, в понятии европейского Запада, – это варварская страна, это страшная, только материальная сила, грозящая подавить свободу мысли, просвещения, преуспеяние (прогресс) народов…»

«Запрещена русская национальная одежда русским дворянам. Но разве дворяне не русские люди? Неужели хотят их убедить в том?..»

«Недавно одно выражение, употребленное в объявлении о «Русской беседе», подало повод к нападениям и толкам…»

«Трудно себе представить более неприятное и даже оскорбительное впечатление, какое овладевает при чтении этой драмы. В драме выведено весьма нравственное лицо, крестьянин Ананий… Отчего же бы, кажется, возмущаться? Кажется бы, – напротив!..»

«Отношения отеческие к детям, нежные и прекрасные сами по себе, – в браке совсем не у места, и тот брак странен, где муж смотрит на жену с отеческим чувством, как на ребенка, а жена любит мужа любовию детскою…»

«Полтораста лет тому назад, когда в России тяжелый труд самобытного дела заменялся легким и веселым трудом подражания, тогда и литература возникла у нас на тех же условиях, то есть на покорном перенесении на русскую почву, без вопроса и критики, иностранной литературной деятельности. Подражать легко, но для самостоятельного духа тяжело отказаться от самостоятельности и осудить себя на эту легкость, тяжело обречь все свои силы и таланты на наиболее удачное перенимание чужой наружности, чужих нравов и обычаев…»

«Считаю нужным сказать несколько слов в объяснение драматической моей пародии „Олег под Константинополем“.

В тридцатых годах русскую историю преподавал в Московском университете М.Т.Каченовской, имя которого навсегда останется в летописях русской исторической науки. Студенты были увлечены скептическим его взглядом. Молодость любит критическое направление и охотно сомневается…»

«Было время, и не так давно, когда другой характер имела наша литература: другие споры, другие книги и журналы. Перемена совершилась в короткое время – в течение много пятнадцати – двадцати лет. Впрочем, быстрота перемен составляет характеристику нашей литературы. Откуда же такое явление?..»

Герой рассказа Константина Аксакова «Вальтер Эйзенберг» (1836, первоначально выходил как «Жизнь в мечте») слыл романтичным молодым человеком с пылким сердцем, способным понимать прекрасное, он недурно рисовал, и в нем спали могучие душевные силы. Хотя «благодаря» таким своим качествам этот студент лет осьмнадцати был практически непонимаем одногодками; у него имелся лишь один близкий друг Карл, которому Вальтер мог доверить свои помыслы и который мог оценить доверие молодого романтика. Однажды Вальтер влюбляется в воспитанницу эксцентричного доктора Эйхенвальда девятнадцатилетнюю Цецилию. Доктор слыл в городе своими странностями, а его дальняя родственница очень редко показывалась в обществе, отчего была более желанная для юношей города. Любовь Вальтера и Цецилии разгоралась с каждым днем, тем более, что Эйхенвальд всячески потакал этому роману. Вальтер витал в облаках и не совсем понимал своего друга Карла, отчего тот отрицательно относится к этой связи. Вот уже Вальтер смог раскрыть перед девушкой свои истинные чувства, и какая-то холодная (если смотреть со стороны и не предвзято) Цецилия открылась Вальтеру. Когда юноша смотрел в глаза своей любимой, он будто растворялся в ее душе и даже ловил себя на том, что смотрит на мир ее взором. В эти минуты он будто в гипнотическом трансе, пребывая в блаженном забытьи. Но спустя несколько дней в деревне, куда Эйхенвальд пригласил погостить Вальтера, случилось страшное. В лесу Цецилия, вдруг сжав голову счастливого Вальтера обеими руками (в этот миг юноше показалось, что огонь прожег его череп), промолвила: «Слушай же, ничтожное существо: я тебя ненавижу; сама природа поставила нас в мире друг против друга и создала нас врагами»… Цецилия — дух мщения всему роду людскому — вобрала душу Вальтера в себя, так что отныне он нигде не мог скрыться не только от ее черных мыслей, но и в любом предмете он видел только Цецилию: «Ты любишь меня, ты полюбил меня навеки, и ненависть моя камнем ляжет на твоем сердце — ты мой». В прошествии нескольких лет Вальтер несколько раз пытался избавиться от навязчивого марева Цецилии. Его друг Карл помогал, чем только мог, но ничего у них не получалось. Вальтер занялся живописью, его картины получили известность, и все равно ничего не могло успокоить его взор, слух и душу. Как-то раз юноша нарисовал чудную картину, на которой было изображены бескрайнее поле и три прекрасные девушки. Эти небесные создания, сходя с полотна в то время, когда в комнате кроме Вальтера более никого не было, также ввязались в борьбу с Цецилией. Но все тщетно, и тогда наш герой решил уйти навсегда из этого мира: взял краски, палитру и нарисовал на картине рядом с девушками себя самого. Когда же он начертил на полотне свой последний мазок, его бездыханное тело упало на пол. Несколько последующих лет картина находилась у одного богатого дальнего родственника Эйзенберга и украшала его картинную галерею. Никто не ведал, что все эти годы Вальтер жил счастливо и безмятежно, наслаждаясь обществом трех прекрасных созданий, но даже в полотне не спрячешься от ненавистной Цецилии. Пробил роковой час. Какая-то молодая женщина смогла уговорить родственника продать ей картину и на другой день она была сожжена.

Виталий Карацупа, 2005