Скачать все книги автора Иннокентий Александрович Сергеев

Иннокентий А. Сергеев

Амулькантарат

. . .

- Я вижу,- сказал он,- что за этот год в вашей жизни не произошло сколько-нибудь значительных перемен. - Пожалуй, вы правы,- сказал я. - И вы снова не открыли дверь. - Увы. - Что же помешало вам на этот раз? - Я подумал, а не проще ли застрелиться? - Так почему же вы не застрелились? - Это было бы слишком просто. - Вы не застрелитесь. И знаете, почему? - Знаю. - А вы не думали о том, что может быть жизнь и вне замка? - Вы полагаете? - Моя скромная персона тому доказательство. Я бываю в замке редко, почти никогда, и всё же не считаю свою жизнь пустой и бесцельной. - Вы - другое дело. У вас всегда был выбор. Что же до меня, то у меня выбора не было и нет. - И всё-таки, на что вы надеетесь? - Вам это непонятно? - Признаться, нет. Если эта дверь не более чем легенда, то во всём этом нет никакого смысла. А если нет, и это правда, что тот, кто откроет эту дверь, навсегда должен будет покинуть замок, жизни вне которого вы не мыслите, то не безумием ли будет ваш поступок? - Угрозы не всегда выполняются. - Это акт отчаяния. - Может быть. - Вы очень серьёзно относитесь к этому, и быть может, напрасно. Потому-то вы до сих пор и не сделали этого. - Я ко всему отношусь слишком серьёзно. - Вы полагаете? - Надо же что-то ответить. - Это вовсе не обязательно,- сказал он.- Вся эта история с дверью выглядит как нелепость, но ещё более нелепо надеяться получить награду за нарушение закона. - Как бы там ни было, а рискнуть стоит. Да и чем я рискую... - Вы не можете знать этого, пока не рискнёте. Может быть, жизнью. - Это ненастоящая жизнь. - Жизнь всегда настоящая, как и смерть. - Не бывает смерти вообще, смерть предельно конкретна. Важно как, когда, при каких обстоятельствах она происходит. - Представьте себе, что вы идёте и проваливаетесь в бездонную шахту, и погибаете. Вы готовы к этому? - Я думаю, что не обязательно быть готовым к чему-то, чтобы это произошло. Всё подлинно важное происходит незаметно или внезапно. Нужно просто открыть эту дверь. - Но вы снова её не открыли. - Да. - А что вы считаете подлинно важным? - Я не хочу говорить об этом. - А хотите, я скажу, что я о вас думаю? - Нет. - Почему?- он посмотрел на меня с улыбкой. - Потому что это неважно,- сказал я. - Что ж,- сказал он.- Если я не ошибаюсь, вы хотели о чём-то рассказать мне? - Я должен вам кое-что объяснить... Или понять... - Так начинайте,- сказал он, подливая мне кофе.- Итак?..

Иннокентий А. Сергеев

Б И Б Л И О Т Е К А

В ТРЁХ КНИГАХ С ЭПИЛОГОМ И ОГЛАВЛЕНИЕМ

- Кто этот человек на побережье? - Это я. - Но ведь вы же здесь! - Напротив, это вы - там.

Е. А. Зотенберг "Некоторые замечания об устройстве Библиотеки"

КНИГА ПЕРВАЯ

в которой содержатся сведения секретные, сведения обрывочные, а также описание Конца Света, рассказ об убийстве, которого не было, рассуждения о мировых религиях, о возможных последствиях экологической катастрофы, а также о том, кого следует считать человеком серьёзным, сообщается об оригинальном способе времяисчисления и о многом другом

Иннокентий А. Сергеев

Дворец малинового солнца

* * *

- Скарамуш, негодник ты эдакий, что за талмуд ты принёс! Полюбуйтесь, стоит с ним как какой-нибудь схоласт, согбенный весомостью своих познаний! Где ты отыскал почтенный сей фолиант? - Ваше величество, эта рукопись лежала на столе в библиотеке, и... - Ты уже прочитал её? - Ваше величество! Неужели вы могли заподозрить меня в том, что я принесу вам блюдо, не попробовав его прежде сам? А вдруг там какой-нибудь яд? - И что же? Ты убедился в том, что яда в нём нет, и теперь вознамерился уморить меня многочасовым чтением? - О нет, ваше величество! Разве осмелился бы я позволить себе такую роскошь как ваше терпение... столь долго. - Так что же? - Я заложил некоторые места в книге закладками так, чтобы не изменив в ней ни единой строчки, тем не менее, сделать её в четыре раза короче. - Скарамуш, да ты, оказывается, умён? - Да я и сам не знаю, ваше величество. Иногда кажется, что умён, а другой раз посмотрю на себя со стороны, и не могу понять, я ли это, или мне это только снится... - Назначаю тебя магистром наук! Только вот каких... Неважно. Там придумаю. Начинай же. Начинайте... магистр!

Иннокентий А. Сергеев

Господин Федра

Они прячут свои цветы за спинками кресел, дожидаясь, когда ты умрёшь перед ними на сцене, сыграв свою роль до конца. И тогда они принесут тебе эти цветы.

1

Красное пятно на халате белого цвета. В конце коридора свет. Сползаются тени, потолок сводами уходит в темноту подвального холода. Под воздействием алкоголя. Он взошёл на вершину сугроба и упал, наряженный в синий костюм диковинного персонажа оперы. И не спел. Я танцую на синем снегу танец красной наложницы, за равниной голубых сугробов встаёт зимнее солнце, и наложница короля птиц танцует на снегу танец смерти... затерянные путники в снежной ночи тянут руки к костру в пещере палатки... И все они замёрзли. И я проснулся под сводами тёмных. Потолков. И должен играть эту роль. Я сплю, мне не дают спать. Для чего эти виселицы, и я на пустых подмостках, этот шум моря. Этот шум моря! Дайте мне умереть сейчас! Не оставляйте меня одного!.. я плачу... я играю роль, я плачу, я плачу за всех, запах ваших цветов, увядающих из-за задержки рейса встречают нас встречают задержки рейса нас

Иннокентий А. Сергеев

Кабиры

...

Мысли о неопределённости моего положения вновь начали угнетать меня, и чтобы отвлечься от них, я присоединился к толпе зрителей, собравшихся ради игры уличных комедиантов, разыгрывавших пантомиму. Однако игра их показалась мне скверной, актёры играли, чтобы заработать медь, а не золото, и я почти сразу же покинул толпу. Ничего больше не оставалось как, купив по дороге бутыль вина, вернуться в свою комнату. Свернув в сторону моря, я увидел посреди улицы человека, нараспев декламировавшего стихи. Он стоял, покачиваясь, и люди проходили мимо, почти не обращая на него внимания. Невольно прислушавшись, я с удивлением обнаружил, что стихи его вовсе не лишены изящества, чёткость же ритма и красочность интонаций говорили о завидном мастерстве поэта. Я подошёл к нему и спросил его имя. - Почему ты не спрашиваешь имя у дерева или волны?- ответил он мне вопросом. - Потому что их я вижу. - А меня ты разве не видишь? - Чем больше человек видит, тем меньше видим он сам,- сказал я. - Чем больше человек говорит, тем меньше его слышат,- сказал он. - Это так,- согласился я.- Однако, должен сказать, я не люблю, когда мне отвечают вопросом на вопрос. - Но ведь и я не знаю тебя,- возразил поэт.- Почему же спрашивать должен только ты, а я только отвечать? Мы рассмеялись и познакомились. Его звали Транквилл. Заметив, что он едва стоит, я предложил проводить его до дома. - Ну уж нет,- заявил он.- Мёртвого меня вынесут из дома, но я не хочу, чтобы меня туда вносили, пока я ещё жив. Вместо этого он вызвался пойти со мной, и мы пришли в гостиницу, где я снимал свою комнатушку. Чем больше мы узнавали друг друга, тем больше становилась между нами приязнь. Мы оба были молоды, он был красив, обо мне говорили то же. Я рассказал ему, что до сего дня жил на содержании у подруг, однако вследствие поразившего меня нервного расстройства, утратил многие связи, а с ними и средства к существованию. Оставшиеся деньги позволят мне ещё некоторое время жить так, как я привык жить, то есть, не отказывая себе в необходимом и даже позволяя известную роскошь, время же это мне надлежит использовать для того чтобы решить, вернуться ли мне к прежнему образу жизни или же искать какое-нибудь занятие, притом что полученное мною образование позволяет надеяться, что поиск этот не окажется безрезультатным. Выслушав меня, Транквилл сообщил, что знает человека, которому как раз сейчас требуется секретарь, и если я ему приглянусь, он, вероятно, возьмёт меня к себе на службу. - Зовут его Красс, он человек состоятельный и не лишён тщеславия, но добродушен и не скуп. В его столовой я провёл эту ночь. Он держит меня при себе, чтобы я сочинял стихи, дабы увековечить эпизоды его жизни, которые представляются ему достойными служить назиданием будущему. - Он недалёк, грубоват, малообразован?- спросил я. - Пожалуй,- сказал Транквилл. - Вульгарен, но тщится выглядеть человеком аристократичным. Лишён вкуса? - Да, но у него есть я,- возразил Транквилл.- А если и ты присоединишься к его свите, то у него и вовсе не будет повода жаловаться на какой бы то ни было недостаток, а тебе - на лишения. На другой день мы отправились к Крассу, которому Транквилл представил меня как своего друга. Я никак не мог взять в толк, зачем этому человеку мог понадобиться секретарь, работа же моя, по всей видимости, должна была сводиться к тому, чтобы писать изящные послания и отвечать на письма, заботясь о том, чтобы тот, чьим именем они подписаны, выглядел перед всем миром человеком в высшей степени достойным уважения. Своё прозвище Красс вполне оправдывал, в остальном же внешность его была весьма заурядна, чего никак нельзя было сказать о его супруге. Она сразу же привлекла моё внимание. Лицо её выдавало натуру страстную и, пожалуй, сильную и энергичную. Вскоре я распрощался с Крассом, как он ни настаивал, чтобы я остался. Трижды извинившись, я сослался на плохое здоровье. - Вы, и вправду, бледны,- сказала Милена (так звали его жену). - Не иначе, как от плохого сна,- сказал Красс.- Вот уж чего я не понимаю, так это манеры думать по ночам. Разве можно ждать от ночи здоровых мыслей, когда сам её воздух, говорят, ядовит? - Цезарь Калигула, хотя и не самый достойный человек, работал по ночам,заметил Транквилл. - Ну уж чем он работал, известно,- рассмеялся Красс. Я хотел было напомнить о Демосфене, но, боясь, что разговор затянется, а мне будет неловко прервать его вторично, поспешил уйти, чтобы остаться наедине со своими мыслями. - Уж не влюбился ли ты?- воскликнул я, войдя в комнату и закрыв за собой дверь.- Всё же, она очень, очень хороша. Однако она не проявила особого интереса ко мне. Или нет? Её тон был не лишён заботливости. Всё это ерунда какая-то! Мыслям такого рода я предавался до самого прихода Транквилла. - Да ты и впрямь нездоров!- сказал он, увидев меня.- Что это с тобой? - Занятно, что мужчины любят повторять, что все женщины одинаковы, однако при случае не упустят возможность переменить одну на другую. - Даже одна и та же вещь не бывает всегда одинаковой,- сказал Транквилл. - Что ты думаешь о Милене? - Ах вот оно что! Тебе она понравилась? В его голосе послышалась едва заметная напряжённость. - Тебе это кажется удивительным? Что ты скажешь о ней? - Ничего, кроме того, что её муж довольно ревнив,- ответил Транквилл.Что за нужда пить воду для умывания? - Если мне что-то нравится, то уж нравится, и я ничего с этим не могу поделать. Видя моё состояние, Транквилл попытался перевести корабль в более спокойные воды, но я был рассеян, и разговор плохо ладился. Я всё расспрашивал его о Милене, чем довёл его, наконец, до крайнего раздражения, так что вынудил его спасаться бегством. Раскаявшись, я выбежал на улицу с намерением разыскать его и извиниться, однако вскоре уже забыл, с какой целью покинул гостиницу, и принялся бродить по городу, совершенно погрузившись в себя. Я снова и снова вызывал в памяти образ Милены, мысленно примеряя ей парики и одежды. Так я ходил весь день, пока вдруг не услышал рядом с собой смех. Мимо меня прошла компания молодых людей. Должно быть, забывшись, я стал разговаривать сам с собой вслух, чем и вызвал у них это веселье. Я смутился и ускорил шаги. "Нет, так не годится",- подумал я.- "Надо что-то делать". Тем временем уже стемнело, и я с ужасом подумал о предстоящей мне ночной пытке. То, что только побаливает днём, ночью изводит болью, ведь ночь оставляет нас с болью наедине, делая её нестерпимой. Я решил действовать самым простым образом и направился к дому Красса. Поводом для визита будет моё желание извиниться за утреннее недомогание. Красса дома не оказалось, зато дома была Милена! Я надеялся, что, увидев её, успокоюсь, но вместо этого почувствовал, что совсем дурею. Безвольный и смущённый, я пробормотал что-то, и впрямь начав извиняться, и наконец, сбившись и запутавшись, замолчал. Должно быть, Милена сочла меня совершенным ребёнком или же идиотом, потому что в её голосе послышались сочувственные нотки. - Я вижу, что ты честный и благородный юноша,- сказала она. В ответ я начал изливаться в восторгах по поводу самой Милены. - Значит, я могу попросить тебя оказать мне маленькую услугу? Я изъявил готовность умереть за неё. - Вы ведь живёте со своим другом вместе?- спросила она. - Да,- сказал я, решительно не понимая, к чему она клонит. - Тогда... Не передашь ли ты ему кое-что? Не дождавшись, когда я протяну руку, она сама вложила в неё письмо. Оно выпало у меня из пальцев. Она улыбнулась, подобрала письмо и вновь отдала его мне. Простившись с Миленой, я поплёлся домой, от слабости едва передвигая ноги. Вдруг я увидел, что навстречу мне движется Красс; он важно возлежал на носилках, перед которыми шли с горящими факелами слуги. Я приветствовал его и попросил одолжить мне один факел. Едва схватив факел, я вскрыл письмо и стал читать. Прочитав, я поднял голову и увидел перед собой стену и свет огня, пляшущий на ней. Потом я стал смеяться, но заметил это не сразу, а уже почти дойдя до гостиницы, смех же тем временем перешёл в нечто непонятное, мне стало трудно дышать, я задыхался. Транквилл выбежал ко мне на улицу и подоспел как раз вовремя, чтобы схватить меня, потому что я не мог держаться на ногах. Он не сразу заметил письмо у меня в руке, когда же он захотел взять его, ему стоило больших усилий разжать мои пальцы, я же тем временем продолжал всхлипывать и хохотать. При помощи ещё двух человек меня перенесли в комнату и положили на кровать. Транквилл попытался влить мне в рот хотя бы немного вина, я фыркал, захлёбывался. Кто-то из постояльцев кричал, что не станет жить в одной гостинице с бесноватым и завтра же съедет отсюда, хозяин метался, не зная, что ему делать, а Транквилл не оставлял попыток заставить меня выпить вина. Потом я затих. Хозяин перевёл дух и отправился спать, любопытствующие разошлись, а Транквилл стал читать письмо. Я видел, как он внимательно посмотрел на меня, но во мне не было уже ничего, кроме пустоты. До самого утра он в смятении расхаживал по комнате, то усаживаясь, то снова вскакивая с места. Несколько раз он начинал что-то писать, но не заканчивал и продолжал метаться. Я смотрел на него; потом всё поплыло у меня перед глазами, и я провалился во тьму. Горячка продолжалась несколько дней, я бредил, метался в постели, порываясь бежать куда-то. Транквилл не отходил от меня и измучился до крайности. Однажды утром он уснул, и я убежал. Меня нашли без сознания примерно в миле от городской стены. Тогда Транквилл, более не доверяя себе, нанял сиделку; в довершение этого, хозяин потребовал увеличения платы за комнату, так что неприятность, приключившаяся со мной, навлекла на моего друга немалые расходы. Когда я пришёл в себя, я увидел Милену. Она сидела лицом к окну, и я видел её силуэт. Вокруг было пусто и тихо. Вероятно, я издал какой-нибудь звук, потому что она быстро повернулась ко мне и, даже не улыбнувшись, сразу же протянула мне письмо. Я долго держал его перед собой, уставившись на буквы; наконец, сделав над собой усилие, попытался сообразить, что это такое. Письмо было от Транквилла и адресовано мне. Я посмотрел на Милену. - Прочитай,- сказала она тихо. Я повиновался. Вот это письмо:

Иннокентий А. Сергеев

Караван

Она

Она взяла лист бумаги и, придвинув чернильницу, задумалась. Потом, макнув перо в чернила и быстро склонившись над столом, начала писать. Я поднял воротник - в спину мне дул пронзительный ветер. В городе за чугунной решёткой парка горели фонари, и на улицах были огни машин; люди ждали, когда загорится зелёный, толпясь на переходах. Была ночь, и шёл снег. Я стоял у окна и не отрываясь смотрел на неё. Она писала. Вокруг неё было сотворённое светом пространство в ночи, столы и лампы. За некоторыми столами сидели люди. Она писала. Они ходили далеко за её спиной, выходили из дверей и входили в двери, набрасывая находу пиджак и рассеянно скользя взглядом по привычной картине стен, дверей, коридоров... они разговаривали на лестницах, и их голоса звучали на этажах...

Иннокентий А. Сергеев

К О С Т Р Ы

1

Костры на улицах ночного города. Я иду, подбирая с холодного, сырого асфальта фантики и набиваю ими карманы. Кто эти люди, что жгут костры и сжигают портреты? Я никого не ищу среди них. Я уже давно заблудился в этом городе на этой планете. Немного надежды или немного сна - разве это не одно и то же? Я хочу лишь немного надежды, но не найду её здесь, и я собираю фантики, веря, что собрав достаточное их количество, смогу купить на них билет, чтобы уехать отсюда. Я знаю, что поезда давно ржавеют в депо. Но может быть, это всё неважно. Одна надежда - что это всё неважно. Что всё как-нибудь само собой образуется. Или кончится, всё наконец кончится, и станет светло, и я буду не здесь. Где я тогда буду? Не здесь - это где? На какой планете? Солдаты варят кашу на походных кухнях как в разрушенном городе - солдаты, призванные защитить горожан от войны. От дыма першит в горле, и трудно дышать. Но я смеюсь, потому что пьян, и потому что мне ничего здесь не нужно. Девушка, что сидит у меня на спине, обвив шею руками, смеётся и машет рукой людям у костров, и они приветствуют её и называют по имени,- каждый раз по-другому. А та, другая, что не устанет каждый день пересчитывать пустые бутылки под моим столом, кто она? Это всё тот же день, и это всё та же ночь, и количество никогда не перейдёт в качество. Разве что она уйдёт от меня, или эта девушка, наконец, спрыгнет с моей спины, и тогда я смогу увидеть её лицо. Ведь я даже не знаю, красива ли она. Поначалу я почти не чувствовал её веса, а теперь мне становится всё труднее и труднее сгибаться, наклоняясь к асфальту, и делать каждый следующий шаг. За тем перекрёстком я упаду, и она спляшет на мне лихой танец. И эти люди будут хлопать ей в ладоши, сидя вокруг своих костров, и подбадривать её криками. А мои фантики снова окажутся сором. Или, как сказал апостол Павел, дерьмом. Но, в отличие от дерьма, они не пахнут, и только это делает их похожими на деньги. А ещё, кто-то сказал мне, что на них можно будет купить билет, нужно только заново отстроить вокзал и починить паровозы, но для этого тоже нужны деньги... А ещё... Я падаю. Я лежу на асфальте, и на мне сверху лежит девушка, которую я ещё не видел в лицо, а вокруг меня горят дымные костры. Я неудачно упал - кажется, у меня вывихнута лодыжка, и выбито два зуба. А ещё осколок стекла вонзился мне в щёку, но я не могу высвободить руку, чтобы вытащить его. Сверху на мне что-то происходит, но я не вижу, что. Я пытаюсь подняться. Я должен дойти до дома, чтобы под моим столом стало на одну бутылку больше, чтобы в моей памяти стало больше женщин, я должен пойти к стоматологу и вставить новые зубы, когда-нибудь количество перейдёт в качество, и фантики превратятся в деньги. Я стаскиваю в память образы прошлого как обезьян в зоопарк, но кто-то портит клетки, груз вины оказывается неподъёмным, и я снова и снова падаю и каждый раз неудачно. Я пренебрёг народным искусством этого города - падать так, чтобы не ломать кости и не захлебнуться грязью. Я всегда чувствовал себя здесь чужим. Я поднимаюсь на ноги. Я иду. Я иду в кромешной тьме - никаких костров не было. Я извлекаю из щеки осколок стекла. В детстве мы играли в фантики, воображая, что это деньги. Но теперь в это уже никто не верит. Я отстал от времени. Или эта женщина на моей спине и есть Время? Дымные костры осенних рассветов... Безмолвие вечной зимы... Моя нация истекла слезами и кровью. Стоило вспомнить о тяжести, как она вернулась, но теперь эта женщина,или уже другая?- гладит меня по голове и не смеётся больше. Она сидит у меня на плечах, и я сжимаю руками её лодыжки. Она всегда за моей спиной, но мне никогда не увидеть её, обернувшись.

Иннокентий А. Сергеев

Леди и Зеркало

Леди Совершенство

С ней невозможно никуда выйти; она так подолгу одевается, что погода успевает измениться, и ей приходится начинать всё сначала. Сколько раз, бывало, я сидел на диване в гостиной или на табуретке в прихожей и, с тоской глядя на часы, ждал, уже давно собравшись, потел в парадной рубашке, костюме, выглаженных брюках, а когда она, наконец, выходила, говорил: "Нас приглашали к восьми. Они уже легли спать". Или: "Они только что звонили. Они переехали в другой город, теперь до них нужно добираться самолётом". Она обиженно пожимала плечиками и уходила, а я стягивал с себя ненужную больше одежду и отправлялся на кухню что-нибудь пожевать перед сном. Что ни день нас куда-нибудь приглашают. Первое время я надеялся, что поток приглашений сам собой иссякнет: один раз пригласили - не пришли, другой... ну сколько же можно. А потом я понял, что, приглашая нас, они заранее рассчитывают, что мы не придём. И ничем не рискуют. Если в доме отключают свет, я зажигаю свечи и сажусь за пианино, и она поёт. А я аккомпанирую ей. Так и живём. Меня иногда просят взглянуть на неё хотя бы глазком, но она никогда не выходит к моим гостям. И только если её очень долго упрашивать, она, наконец, сдаётся: "Ну хорошо. Я сейчас спущусь, только надену что-нибудь..."

Иннокентий Сергеев

Мария

Я прислонил велосипед к фонарю и подошел к киоску.

- Чулки, пожалуйста, - хрипло сказал я, протягивая деньги. - Вот эти.

- Для мамы? - добродушно осведомилась киоскерша. Я кивнул и стал откашливаться.

- Здесь ровно?

Она протянула мне картонную коробку. Я еще раз кивнул и сунул добычу в карман.

Оттолкнулся от бордюра и покатил вниз по улице.

Повернул к дому. Остановился у мусорной урны, вытащил нейлоновый комочек и спрятал его в кармане, а коробку выбросил.

Иннокентий А. Сергеев

Марта. Игра в куклы

1

Я живу в Кёнигсберге, это мой город, здесь я родился, и называю его так не потому, что следую в этом своим убеждениям и готов спорить со всеми, кто со мной не согласен, а просто потому, что так уж я его называю. По-моему, город нарекается именем лишь однажды и навсегда. Но если кто-то хочет называть этот город иначе, пожалуйста, я не против. В имени Кёнигсберг нет ничего, что делало бы его лучше или хуже какого-нибудь другого имени. Да наверное, и о самом городе можно сказать то же: он не лучше и, пожалуй, не хуже других городов. Его историю можно, конечно, назвать необычной, но не менее необычную историю имеют и другие города. Да и что в ней такого уж необычного? Люди всегда строили города, разрушали их, теряли свои и захватывали чужие, отстраивали их заново и перестраивали, что же тут необычного? Как и другие города Европы, он видел и средневековье, и ренессанс, и эпоху буржуазии, он пережил эпидемии чумы и пожары, и наполеоновские войны, и бомбардировки Второй Мировой, переходил из рук в руки, перестраивался и разрастался. Как и другие города, он - часть истории, а явления заурядные в историю вообще попадают редко или вовсе не попадают, а потому всякая крупица истории по-своему необычна и даже уникальна, так что же. Нет, право, я не нахожу ничего такого, что делало бы мой город явлением выдающимся, и не могу понять, что так привлекает в нём тех, кто вдруг, однажды и впервые попав сюда, видят в нём свою судьбу и остаются здесь, уезжают из мест, где они прежде жили... Пройдитесь по мозаичным мостовым его улиц - может быть, увидев малиновый цвет этих яблонь, эту сирень и каштаны, эти трамваи и черепичные крыши, услышав мягкий шелест этих древних деревьев и истошные крики чаек у здания биржи над рекой, имя которой Прегель, вы поймёте и увидите что-то, чего не вижу и не понимаю я? Что до меня, то я живу здесь потому только, что здесь я родился, и вернулся сюда лишь потому, что ничего такого не нашёл в других городах, ради чего стоило бы там остаться и жить, к чему стоило бы стремиться, сделав достижение этого целью и смыслом своей жизни. Или искать счастья на чужбине, в иной земле среди иных народов? Но какое счастье? И как искать его, если даже не имеешь о нём ни малейшего представления, и не всё ли равно в таком случае, где его искать? Или стремиться к целям заведомо ложным, заранее полагая себя человеком посредственным? Но я никогда не мнил себя посредственным человеком, отнюдь. Я полагал себя человеком необыкновенным, не зная, впрочем, в чём же, собственно, состояла моя необыкновенность, человеком, которому уготована судьба необычная, которой я не ведал ещё. Я мог бы сказать о себе, что я обычный необычный человек. Мы в чём-то схожи с моим городом, не правда ли? Так вот же, я и вернулся сюда.

Иннокентий А. Сергеев

Персефона

Это самый короткий и самый бесконечный роман. Вряд ли найдётся хоть один человек, который смог бы прочитать его до конца, он неисчерпаем как мир. Это не просто переложение античной мифологии, и это не просто зеркало, отражающее её. Существует некий язык, который передаёт внутреннюю суть творческого произведения, будь то философская теория или притча. И дело вовсе не в символах и не в ассоциациях. Всё дело в фундаментальной общности всех человеческих идей и всех произведений человеческого гения. Гений - вот единственное мерило истины. Истины, которую нельзя понять, но можно почувствовать, почувствовать на краткий миг, имя которому Вечность.

Иннокентий А. Сергеев

Продано

Фотоальбом

По отрешённой улице, увешанной ёлочными игрушками, привычно катились порыжевшие от ржавчины вагонетки. Тротуары уже подмели, газоны были причёсаны, и пахло сырой землёй и опавшими листьями. Никто никуда не спешил, час опозданий истёк, и теперь можно было просто неторопливо брести, наблюдая, как помеченные мелом вагонетки скрываются за поворотом в одном из облетевших листвой переулков. Я хотел присесть на скамейку, но она была мокрой, и я только застегнулся поплотнее и улыбнулся выглянувшей в окно девчушке. У кирпичной стены дома посреди тротуара стояло глубокое кожаное кресло. Я подошёл к нему и, усевшись в него поудобнее, стал ждать, пока приготовят камеру. - Так, учтите, что мы идём прямым эфиром. Не волнуйтесь и улыбайтесь. - Я не волнуюсь. - Вот и прекрасно,- его лицо мгновенно изменилось, и он заговорил сладким благожелательным голосом.- Э-э-э... Мне бы хотелось задать вам всего несколько вопросов... Я понял, что камеру включили, и улыбнулся себе в спину с телеэкрана. - Что вы почувствовали, когда увидели теплоход? - Мне показалось, что все обращаются ко мне, и за меня же отвечают... ... Мохнатый славный пёс, улыбаясь во всю пасть, подставлял морду под ураган жёлтых кленовых листьев. Он чихал и вертел головой. - Мама, а собачку мы возьмём? - Ну конечно. Гербарии не могут передать этого. Я увидел нефтяные вышки, телеграфные столбы, болоньевые куртки, зонты и закусочные, но они были на том берегу. И тогда я понял, что должен плыть... Я бездумно отвечал на вопросы, говорил, что мой любимый цвет голубой, и что я люблю "Битлз", всё это было правдой, и всё это было привычным. Даже когда экран за моей спиной погас, я всё ещё продолжал улыбаться, осязая в сумерках окон Вавилонскую Башню. Она возникла из небытия, она ожила и зазвучала, она росла и вот уже заслонила собой улицы и переулки, и я услышал голоса женщин и мужчин, я почувствовал тепло и холод их рук. Меня угостили солёным печеньем из огромной красной коробки, после чего я, простившись с провожавшими меня, вышел на пристань. Студёный ветер путался гривой в шести струнах и лениво перебирал разноцветные ракушки на берегу. Всё было так, как будто происходило вчера. Точно вот-вот снова должен был начаться дождь, который будет лить до поздней ночи. Он будет обдавать веером брызг витрины магазинов и струиться по жести карнизов и водосточных труб. И я увидел теплоход и понял, что должен плыть.

Иннокентий А. Сергеев

Река Стикс

Берег

Уверившись в том, что скоро умру, я бездействовал, проводя время в ожидании близкой уже смерти. Я слышал, как приближается музыка её марша, и в сладострастном экстазе закрывал глаза и погружался в сон, а когда открывал их, каждый раз оказывалось, что наступило утро нового дня, и я вновь начинал ждать, напряжённо прислушиваясь к голосам всех дорог, гадая, с какой стороны она придёт ко мне, та, которой я вожделею. Между тем проходили недели, месяцы, и однажды я оказался под открытым небом, и передо мной была дорога, по которой я должен был идти. Всё очень просто - я лишился средств к существованию, и вновь должен был искать кров для ночлега и очаг, чтобы не замёрзнуть,- ведь ночи становились всё дольше и холоднее,- чтобы не умереть самым жалким образом от истощения и голода, а вовсе не так красиво, как я мечтал. Почему моя смерть замешкалась? Я был в растерянности. Мне казалось, что смерть обманула меня, и даже посмеялась надо мной. И я не знал, где мне теперь искать её, я увидел дорогу и пошёл по ней, ещё не зная, что это дорога в Бриллиантовый Город. Я обнаружил, что дорога эта видна лишь во тьме ночи, днём же она исчезает бесследно, как звёзды в небе, и я научился спать днём, чтобы бодрствовать ночью. Но однажды утром выпал глубокий снег, и дорога, исчезнув, больше уже не появилась. И была ночь, я шёл по колено в снегу, а вокруг был безмолвный лес, тёмные во тьме холмы, безжизненные поля, и ничто больше не озаряло мой путь, и, остановившись, я понял, что мой путь окончен. Теперь я должен послушно лечь лицом с нег и закрыть глаза, чтобы не открыть их никогда больше. Так я пришёл в Бриллиантовый Город. И когда я это понял, я опустился на колени, потом упал и заплакал. Я плакал. И слёзы мои были так горячи, что растопили снег, на котором я лежал лицом, и достигли земли, и вошли в неё. Так я ступил на Дорогу Слёз. И обратно тому как ручьи впадают в реки, реки впадают в моря, а моря соединяются в океане, я поднимался к истокам и много раз видел тропинки, на которые можно было свернуть, но ни разу не поддался соблазну. И я пришёл к берегу моря, и увидел камни, глазированные льдом, и серые волны, песчаные дюны и пустые скамейки, мусор, омываемый пеной, и услышал, как кричат чайки. Я стоял на пронизывающем ветру и смотрел на серое море. "Что же",- сказал я себе.- "Море восходит к рекам, реки восходят к ручьям, ручьи же берут исток в ледниках. И я пришёл к леднику и увидел, что моря соединяются реками, одно с другим и каждое с каждым". Так я стоял и раздумывал над этим делом, и вдруг услышал, как кто-то крикнул мне. Я обернулся на крик и увидел вдалеке людей, тянувших из моря сеть, и судя по тому, с каким трудом они тянули её, сеть эта была весьма тяжёлой. Один из этих людей кричал мне и махал рукой, призывая помочь им. Я поспешил и вскоре уже тянул сеть рядом с другими; когда мы вытянули её, я увидел, что она полна ила и водорослей, в которых трепыхалась мелкая рыбёшка. Рыбаки принялись выбирать её руками, после чего стали относить её в корзинах в мелководную лагуну, находившуюся здесь же неподалёку. Я удивился этому и спросил, для чего это нужно, а я видел, что лагуна так наполнена рыбой, что в ней почти не видно воды, только живая, сверкающая серебром масса. "Разве вы не собираетесь разделывать её теперь же?"- спросил я.- "Для чего вам такое количество живой рыбы?" Один из рыбаков, а это был тот самый, который позвал меня на подмогу, рассмеялся моему удивлению. "Мы вовсе не собираемся умерщвлять эту рыбу",- сказал он.- "Она нужна нам живой. Ты видно, нездешний. Ну да не беда, освоишься. Мы возьмём тебя в долю". Я попросил его объяснить, в чём заключается дело, потому что оно представлялось мне непонятным и странным. "Эти рыбы",- сказал он, показав кивком в сторону лагуны,- "подданные Короля Рыб. Это должно быть тебе известно". "Мне это известно",- подтвердил я. "Сам Король слишком умён, чтобы разгуливать близко к берегу, где его могут взять в плен, кроме того, у него есть дозорные, которые предупредят его о любой опасности. Мы не настолько глупы, чтобы надеяться изловить Короля". Тут он подмигнул мне и снова рассмеялся. "Но мы можем ловить его подданных",- сказал он.- "И чем больше мы выловим их, тем больший выкуп получим". "Так значит, вы ждёте, что король заплатит выкуп за своих подданных?"спросил я, весьма поражённый. "В море много сокровищ",- сказал он.- "На дне лежат затонувшие корабли, набитые золотом и серебром. Королю нет никакой пользы от этих богатств, а мы можем выгодно продать ему его народец. Разве ты не заметил, что мы выпускаем часть рыбы обратно в море?" "Да, я заметил",- сказал я.- "Уж не затем ли вы это делаете, чтобы они сообщили своему королю о том, что случилось с его подданными?" "Именно!"- вскричал Весельчак.- "И он заплатит выкуп, в этом нет никакого сомнения". Я сказал, что мне было бы интересно дождаться конца этой затеи, чтобы посмотреть, увенчается ли она успехом. "Так оставайся с нами",- сказал он,- "и ты увидишь, что я прав". Я изъявил согласие, и мы пожали друг другу руку. Так я остался с этими людьми. День за днём мы ловили в свою сеть рыбу и выпускали в лагуну, пленников наших становилось всё больше, пропитание их доставляло нам всё больше хлопот, а Король так и не появлялся. Он явно не спешил выручать своих незадачливых подданных. Так продолжалось до тех пор, пока однажды мирное и монотонное течение нашей жизни не было самым неожиданным образом нарушено обрушившейся на нас бедой. Мы подверглись нападению со стороны чужаков. Они пожаловали грозной дружиной,- мы в тот момент были заняты своей сетью, она была необычайно тяжёлой и сулила богатый улов,- и, не изъявив ни малейшего желания вступать в переговоры, немедленно приступили к боевым действиям. Каждый из этих удальцов принёс с собой по тяжёлой корзине, доверху наполненной камнями; эти камни они и стали швырять в нас, проделывая это с невероятной меткостью и быстротой. Один из первых же камней попал в голову Весельчаку, отчего тот лишился сознания, что привело наши ряды в полное замешательство - Весельчак был у нас за главного. Мы принялись было в свою очередь бросать в неприятеля камни, но делали это куда менее ловко и метко, нежели наши противники, превосходившие нас, к тому же, количеством, и вскоре мы были наголову разгромлены. Вместе со многими моими товарищами я был взят в плен. Те же, кто был слабее или выглядел нездоровым, были привязаны к столбам и по пояс зарыты в песок, так, чтобы ветер, перемещающий дюны, довершил дело, похоронив этих несчастных заживо. Столь бесчеловечная казнь возмутила нас до глубины души и преисполнила нас негодования и протеста, но, увы, протеста немого и негодования бессильного. Чем мы могли помочь нашим товарищам? Ещё долго их плач и стенания доносились до нас, но всё тише и дальше, и наконец, стихли совсем. Весельчака казнили вместе с другими. Нас же, избежавших этой незавидной смерти, заставили вновь ловить рыбу, но теперь уже без всякой надежды на долю в добыче,- горе побеждённым!- и хотя трудились мы теперь едва ли больше чем прежде, каким горьким сделался наш труд! Кормили нас почти исключительно рыбой, которую поначалу я не мог есть совершенно, так же, как и многие из моих товарищей. Это казалось мне почти что каннибализмом, и часто я печально вздыхал о том, какие сокровища окажутся безнадёжно потеряны, оставшись на морском дне, по недомыслию этих жестоких людей, ведь за каждую съеденную мною рыбу великодушный король мог бы отмерить золотом и драгоценными камнями, и жемчугом. Они были столь глупы, эти жестокие люди, что не смогли даже найти нашу рыбу, выловленную нами в надежде на выкуп; они перерыли наши хижины и, не найдя в них почти ничего ценного, пришли в крайнее раздражение и накинулись на нас с угрозами и бранью, требуя, чтобы мы открыли им, где мы прячем свои деньги, и когда один из нас указал в сторону лагуны, они стали насмехаться над ним и осыпать его оскорблениями, называя лгуном и пройдохой. Когда же они убедились, что он говорил правду, они обозвали нас безумцами и хиромантами. Бедные наши пленники! Каждый раз, когда я думал о них, слёзы исторгались из моих глаз. И однажды я не вытерпел и принялся громко возмущаться тем, что глупость человеческая не имеет границ и может сравниться разве что с человеческой жестокостью, и, не сдерживая более свой гнев, назвал наших мучителей негодяями, после чего оные мучители без лишних слов схватили меня и поволокли к дюнам, когда же я делал робкие попытки сопротивляться, они награждали меня пинками и злобной бранью. Притащив меня на место казни, они привязали меня к столбу и зарыли в песок в точности так же, как они поступили раньше. Я гордо молчал. Они же, исполнив своё чёрное дело, ушли, сказав мне напоследок с насмешкой: "Предоставляем вас, милейший, заботам вашего рыбьего короля. Зовите его, взывайте к нему, уповайте на него, быть может, он явится и вызволит вас, в противном же случае пеняйте на себя. Ауфвидерзеен!" Сказав так, они удалились. Я продолжал молчать. К концу ночи я потерял сознание. Утром меня освободили. Меня откопали, отвязали от столба и привели в чувство. Я принялся горячо благодарить своих спасителей, а в душе моей всё ещё было опасение, не для того ли они спасли меня от одной казни, чтобы предать другой, ещё более страшной. Но оказалось, что опасения мои были напрасны. Эти люди были мирные рыбаки. Они услышали мои стенания, раздававшиеся, по их словам, так жалобно и пронзительно, что, намучившись в тщетных попытках уснуть, они пришли к заключению, что ничего не остаётся другого, как пойти и вызволить меня, что они и сделали. Однако искать меня им пришлось довольно долго, отчасти потому, что стоны мои внезапно смолкли,- они же уже не решились вернуться с полдороги, опасаясь, что я вновь начну кричать, и их будут мучить угрызения совести, усугублённые невозможностью уснуть,- отчасти же потому, что путь им пришлось проделать весьма неблизкий. Так я узнал, что провёл без сознания целый день и одну ночь. Мне показалось странным, что стенания мои доносились так далеко, и я поделился с этими людьми своим недоумением. Они были удивлены не меньше моего, но так и не смогли придумать никакого объяснения этому в высшей степени поразительному феномену. Однако же, право, нет ничего удивительного в том, что жалобы мои достигли столь отдалённых мест, когда они летели Дорогой Слёз или даже Дорогой Тоски, ведь расстояние различается, в зависимости от того, по какой дороге его отмерять. Я рассказал этим добрым людям о том, что со мной случилось, и как я попал в плен. "Они называют это "казнью у позорного столба"",- пожаловался я. "И многих они казнили подобным образом?"- спросили эти люди. Я сказал, что многих. Они стали возмущаться, и одни из них негодовали по поводу бесчеловечности такой казни и называли её изуверством, другие же делали акцент на том факте, что подобная казнь есть, в сущности, дело противозаконное, а потому есть ничто иное как варварство. "Суд, который правят эти подонки",- говорили они,- "юридически неправомочен, и то, что они творят - это преступление в глазах правосудия". И они стали обсуждать это дело, разбирая его с юридической точки зрения и с позиции абстрактного гуманизма, и сперва соглашались друг с другом, но вскоре, разойдясь во мнении по какому-то вопросу, раскололись на две партии и затеяли ожесточённый спор, сопровождавшийся нешуточной словесной перепалкой, которая едва не привела к драке. Видя такое дело, я начал громко стенать, и тут они вспомнили, наконец, о моём существовании и вновь обратили своё внимание на меня, обсуждая между собой, как им со мной поступить. "Может быть, ты пойдёшь с нами?"- спросил один из них. Я с готовностью согласился. "Однако мы не сможем содержать вас за свой счёт",- предупредил другой. Я заверил их, что понимаю это. Они вздохнули с явным облегчением. Мне уже не терпелось поскорее покинуть это опасное место, меня беспокоила мысль о том, что мои палачи могут неожиданно нагрянуть с тем, чтобы проведать меня. Ещё я боялся, что они, быть может, простили меня и вот-вот придут сообщить мне об этом. Я стал открыто выказывать нетерпение, уговаривая своих новых друзей отправиться в путь немедленно,- они хотели поставить шатёр, чтобы отдохнуть и перекусить в тени,- от уговоров я перешёл к мольбам, и наконец, они вняли моим просьбам, хотя и с явным неудовольствием. Мы долго шли. Только к вечеру следующего дня мы достигли места, где жили эти люди, и где остались их семьи. Наше появление вызвало бурное ликование, доведшее меня до слёз умиления. И я стал жить с этими людьми и ловить с ними рыбу. Всякий раз, выбрав свою добычу из сети, мы относили её в деревню, где, поместив рыбу в специально приготовленные для этого бочки, заливали её рассолом, я же остерегался советовать им поступать иначе, помня о том, что со мной случилось. Раз в неделю в деревню приходил катер, и мы грузили на него бочки с солёной рыбой и получали за неё деньги. Так продолжалось довольно долгое время. И вот, однажды, я обратился к этим людям (а они собирались забрасывать сеть) и сказал: "Мне кажется удивительной ваша безмятежность. Как можете вы жить спокойно?" Слова мои, видимо, смутили их, и они стали говорить между собой: "О чём это он?" И кто-то из них сказал: "Что же ты находишь удивительного в этом? Разве тебе чего-нибудь не хватает?" И я сказал: "Вспомните о тех злых людях, от которых вы меня избавили. Разве вы не думаете о том, что они могут однажды придти сюда и разграбить наше имущество, а нас увести в рабство? Если они одержат над нами верх, они так и поступят, и многие из нас погибнут мучительной смертью. Вспомните, в каком виде вы нашли меня. Нужно уничтожить эту опасность". "Ты предлагаешь напасть на них первыми?"- спросил кто-то. И я сказал: "Да". "А что, если мы не сможем одолеть их?"- возразил чей-то голос.- "Тогда мы сами уготовим свою погибель". "Мы нападём внезапно",- сказал я.- "У каждого из нас будет под рукой корзина с камнями, они же будут вынуждены искать камни вокруг себя, и так мы одержим верх. Кроме того, с ними остались мои прежние товарищи, которые используются как рабы и терпят всяческую обиду и унижение. Они поддержат нас, ударив с тыла, и это облегчит нашу задачу. Мы же совершим благое дело, освободив этих людей, и сами избавимся от угрозы разделить их участь". Услышав мои слова, многие стали склонять на мою сторону, но оставались и такие, кто сомневался в победе и полагал предприятие подобного рода чересчур рискованным. "Как бы это не навлекло на нас беду",- говорили они. "В том месте почти нет камня",- убеждал я.- "Мы почти не рискуем, дело же, во всяком случае, стоит риска". Наконец, умолкли последние скептичные голоса; те немногие, кто остались при своём мнении, не убеждённые моими доводами, почли за благо не противиться общему решению и подчиниться воле большинства. Мы выступили в поход через два дня. Совершив переход, мы достигли места и подобно буре обрушились на наших врагов. Те опешили было от неожиданности, но вскоре опомнились и, ловко уворачиваясь от наших камней, стали в ответ швырять в нас камни, коих, против нашего ожидания, у них имелся значительный запас. Наконец, камни были израсходованы, и мы сошлись в драке. Всё это время я высматривал своих товарищей и, завидев некоторых из них, стал кричать им, чтобы они поддержали нас, и я увидел, что некоторые последовали моему призыву, а другие нет, и тогда в стане наших врагов начался некоторый беспорядок; мы стали одолевать, и я уже радовался тому, что победа наша близка. Вскоре, однако, силы выровнялись, и исход дела вновь оказался неясным. И тогда я подумал о том, что море спокойно, что противники увлечены схваткой и не замечают ничего вокруг себя, что в случае, если наш поход закончится провалом, меня ждёт позорная смерть, а если закончится победой, то меня не ждёт, в сущности, ничего такого, что жалко было бы потерять, и поразмыслив таким образом, я увернулся от очередного удара, поверг своего противника наземь и, наградив его хорошим ударом в голову и напоследок ещё одним в живот, бросился бежать к морю и бежал до тех пор, пока не стало достаточно глубоко чтобы плыть, и тогда я поплыл. Так закончилась моя история с рыбаками, и я не знаю, что с ними стало дальше, кто победил в сражении, и победил ли кто-нибудь.

Иннокентий А. Сергеев

ТАНЕЦ ДЛЯ ЖИВЫХ СКУЛЬПТУР

Глиняные куклы бывают мужчинами и женщинами, дорогими и

дешёвыми. Они сделаны из земли и, когда они разобьются, снова

уйдут в землю. Таков человек.

"Гуань инь-цзы"

И вот, когда прежнее умерло, я пишу мою жизнь такой, какой она

происходит во мне теперь, когда меня нет больше.

Король Манекенов

1

"Может, её и дома не будет",- подумал я. - "Это было бы даже лучше, хотя... Надо было позвонить, ведь это всё равно неизбежно. Если её нет дома, придётся придти ещё раз... Всё равно придётся. Хорошо бы холодного пива, а потом, ближе к вечеру, выпить кофе. Ладно, на обратном пути. Ничего не говорить ей сразу. Хотя, почему бы и нет? Она ещё ничего не знает. Она не ждёт, может быть, собирается куда-нибудь сегодня вечером... Ничего не объяснять, просто сказать всё, и уйти. И разом покончить со всем этим".

Иннокентий А. Сергеев

Terra Incognita

"Всё, что я сделал - всего лишь маленький шаг в сторону света. Слабая тень того, чем я стану, когда уйду..."

( Неизвестный гений )

"Что пользы от названий, если у тебя всё равно нет денег".

( Terra Incognita )

* * *

Хорошо можно описать только уродство. Ну как, скажите на милость, можно описать внешность красивой женщины? Впрочем, у неё несколько выступают скулы. Когда она суживает глаза, лицо её делается нервным и, пожалуй, злым. Она ярко красится. Когда я увидел её, я подумал: "Ну всё, влип".

Иннокентий А. Сергеев

Вегетативный невроз

Поход за новой Цирцеей

Непроницаемые заслоны в дымоходах на чердаках строений из обожжённой глины. Странные звери под знаменами из розовой туалетной бумаги шествуют, соединяя колонны, по набережной в сторону балкона Прекрасной Дамы. Коварные женщины выливают содержимое ночных горшков из окон на головы неповинных прохожих. Крик предостережения настигает несчастных одновременно с бедой - шляпа слетает с головы, деревья падают, сражённые загадочным недугом, и злобные ликуют чудовища, сумевшие похитить с палубы красавицу дочь капитана. Пронзительно рыдают сирены над распростёртыми на тротуарах телами павших бойцов авангарда. Мужчины заламывают руки, дамы роняют скупую слезу, собаки чешутся и поскуливают. Санитары проверяют наличие документов у новобранцев и сверяют часы. Начало операции назначено на час восхода солнца в Нижнем Египте. Умеющие плавать в песке отмечаются отдельно. Все проходят специальный досмотр у психиатра. При себе иметь: нижнее бельё, тапочки, пару свежих носков и клизму (желательно одноразовую). Коварство женщин не имеет границ - они подвергают подходящие части обстрелу цветочными горшками и журналами мод. Вчера я не выспался, не выспался и сегодня. Что ж, не высплюсь и завтра, если, конечно, останусь в живых. Сегодня, едва рассвело, они разбудили меня своими воинственными воплями. Я бегу по улице вниз, и чёрные полы моего плаща летят за мной, пугая детей за крестовинами тёмных окон домов. Я бегу уже долго, молча и сосредоточенно. Операция уже началась; поток горшков, нечистот и макулатуры временно прекратился, но всем ясно, что это не более чем краткая передышка. Пока они не придумают новую хитрость. Их тактика совершенствуется раз от раза, но стратегия неизменна. Прочь отсюда. Да, да, прочь отсюда! И вдруг меня осеняет догадка. Я застываю на месте. Я подхожу к водосточной трубе и прислоняюсь спиной к стене дома, похожий на кого угодно в плаще. Они хитрые. Они затаились в своих комнатах и выжидают. Выжидают, когда я упаду, выбившись из сил от бега вокруг площади городской ратуши. Зачем им открывать себя лишний раз? Они хитрые. Больше я не буду бежать. Уж лучше пусть приглашают. Всё равно я не сумею подобрать нужный галстук, подготовить речь, найти адрес... или меня просто не впустят. Кто-то окликает меня по имени. Я отворачиваюсь и делаю вид, что не слышу. Меня окликают громче. Я начинаю бешено карабкаться по водосточной трубе, но соскальзываю вниз. Они подходят и обступают меня за спиной как католики гугенота наутро Варфоломеевой ночи. Я поворачиваюсь к ним. Они пересмеиваются. Одна из них хочет выйти из их полукруга, чтобы отереть мне лицо,- она теребит в руке носовой платок,- но её не пускают. Может быть, я заразный. Наконец, она вырывается из их рук и, подойдя ко мне, достаёт расчёску. Она заботливо расчёсывает мои взлохмаченные лохмы,- так девочка причёсывает свою любимую куклу,- и я вижу в зеркальной витрине через улицу, как смешно дёргается моя голова. Они отступают. Они поворачиваются и уходят. Она прячет расчёску в кармашек сумочки и бежит догонять их, не оглядываясь на меня. Я остаюсь один, понимая, что они победили. Я пойду на их вечер. Они принесут мне галстук, я подготовлю и выучу наизусть речь. Звери изловлены и посажены в клетки. Радио надрывается, сообщая подробности. Посажены в коралловые клетки. Посажены в сахарные клетки. Посажены в клетки из платиновой и медной проволоки. Уши свиней украшены флёрдоранжем. В холодильнике завелись пакеты. Прохожие по привычке ещё жмутся к фасадам домов и с опаской обходят открытые канализационные люки, но река уже входит в своё русло. Барабанный бой смолк где-то на самом краю набережной под балконом Прекрасной Дамы, прекрасной изменницы. Если я начну вспоминать всё, что о ней писали, занятия этого хватит как раз до вечера,- так в одной газете писали, что она лесбиянка, а в другой, может быть, в пику первой, сообщили, что она переодетый мужчина,- и не нужно будет придумывать, куда пойти, чтобы скоротать время, и где взять деньги, чтобы туда пойти. Мой бой окончен,- заламывайте руки, роняйте скупую слезу, чешитесь и поскуливайте,- мой героический подвиг свершён, украсьте же меня флёрдоранжем. Я никуда не бегу больше, времени довольно для того чтобы предаться воспоминаниям о битвах, которые велись здесь, на подступах к набережной, ради одного Её благосклонного взгляда. И не думаю, что эта война была последней. Но мой бег окончен. И теперь, если только меня не убьют по ошибке запоздалые партизаны, я смогу поужинать и даже что-нибудь спеть,- меня будут упрашивать, и мне будут хлопать. Нужно будет что-нибудь сказать на этом вечере, куда меня пригласили ещё вчера как героя сегодняшнего сражения. Зная всё наперёд. Как положено.