Скачать все книги автора Хуан Гойтисоло

Герои романа Гойтисоло — подростки, почти дети. Война навсегда обожгла это поколение, оставила незаживающий рубец, лишив их детства. Детям из «Печали в раю», в подавляющем большинстве сиротам, рано довелось увидеть горе и смерть. Война вытравила в их душах сострадание, отзывчивость, доброту. С одной стороны, это обычные мальчишки, которые играют в «наших и фашистов», мечтают то убежать на фронт, то создать «Город ребят». Но война наложила на эти игры страшный отпечаток, стерла в сознании грань между игрой и реальностью. Ребята постоянно видят смерть, и, как все повседневное, она стала привычной и знакомой, вроде товарища по играм, их обязательного участника. И эти десяти-двенадцатилетние мальчишки спокойно срывают венки с могил, надевают их себе на плечи, пытаются сжечь заживо школьного учителя, кидают гранату в солдата Мартина, убивают своего сверстника Авеля. В мире детей отражен мир взрослых, пули становятся игрушками, развалины — местом игр; все дозволено в этой страшной жизни, где царит насилие.

Арабы в постоянной борьбе с византийцами и берберами расширяют свои африканские владения, и еще в 682 году их военачальник Укба вышел к Атлантическому океану, но не смог взять Танжер и отступил в Атласские горы, а потеснил его человек, личность которого остается загадочной, мусульманские историки обычно называют его Ильяном, но настоящее его имя, возможно, было Хулиан, Урбано, Ульбан или даже Булиан, Правда, в легенду он сразу вошел как граф дон Хулиан, однако на самом деле мы не знаем, был ли он бербером, готом или византийцем; наместником Сеуты и подданным вестготского короля или же экзархом византийского императора, или же, что кажется наиболее вероятным, был вождем принявшего христианство берберского племени, населявшего Гомеру.

вглядись : ты увидишь знакомые лица : управитель собрал их перед жилищем хозяина, и звон колокола сзывает бедолаг, не поспевших вовремя, ибо они работали на плантации сахарного тростника : им выпало счастье увидеть собственными глазами диковинное событие : тропическое солнце отвесными лучами палит им головы, и они защищаются как могут, прикрываясь пестрыми платками и самодельными шляпами из листьев пальмы : женщины, которых поставили подальше от мужчин, обмахиваются кто чем может, движения исполнены женственности, и хоть все невольницы в пыли и грязи, хоть на них рваное тряпье для работы, они не утратили кокетства : надсмотрщики и стражники наблюдают за толпою со стороны помоста, они вооружены бичами, держат на поводке собак, а домашние рабы довершают приготовления, поправляют ковры и занавеси помоста, на коем, по всей вероятности, в назначенный час удобно расположится незапятнанно чистое и добропорядочное семейство : ты на мгновение переведешь взгляд с толпы рабов на убранство помоста : диванчики. кресла-качалки, гамаки, рояль для музицирующей барышни, горшки с декоративными папоротниками, корзинки с плодами, букеты цветов : церемониалом празднества будет заправлять овальный портрет какой-то властной прабабки, креольчик с ангельскими крылышками будет размахивать охапкой длинных листьев ярея, отгоняя мух : все прочие детали картины наличествуют в сочинениях бытописателей из времен Сесилии Вальдес[1]

вначале был крик : испуг, тревога, переполох или просто-напросто боль? : постоянная, неутихающая, острая, невыносимая : призрак, дух, монстр, пришелец неизвестно откуда? : так или иначе, его вторжение возмутило всеобщий покой, нарушило ритм городской жизни, гармонию звуков оркестра и голосов пышно разряженных актеров и статистов : кошмарное видение : нахальный и грубый вызов : невиданная дерзость : полное отрицание существующего порядка : перст, нацеленный в знак обвинения на веселый и беспечный город, средоточие жизни европейского потребительского общества : пришелец не поднимал глаз, не подавал голоса, с сатанински гордым видом не протягивал руку за подаянием : в этом не было надобности : он просто шел, погруженный в свои мысли, не обращая никакого внимания на то, что одним своим видом сеет вокруг ужас : словно болезнетворный вирус, проникший в организм города и поражающий все на своем зловещем пути : черные босые ноги, нечувствительные к осеннему холоду : заношенные до дыр, обтрепанные штаны с бахромой чуть пониже колен : пальто, будто снятое с огородного пугала, из-под отогнутых лацканов выглядывает голая грудь : задумавшись, шагает по бульвару среди толпы : миновал табачную лавку, бельевой магазин, улицу Шантье, террасу кафе-ресторана, салон игровых автоматов, вечную очередь у входа в кинотеатр «Рекс», станцию метро «Бон-Нувель», газетный киоск, лоток торговца сладостями и мороженым : прошел мимо внушительного здания официального печатного органа рабочего класса : шел сквозь толпу неторопливо, никого не толкая : его жуткий вид сам по себе прокладывал ему дорогу : ты видела, мама? : господи боже, да не гляди ты! : но такого не бывает! : неужели ты не понимаешь, что так глазеть неприлично? : ну что рот разинул, как дурачок? : а что это у него с лицом? : тсс, придержи язык! : и такие разгуливают себе на свободе, подумать только! : бредет, будто пьяный! : да он, кажется, не в своем уме! : тише ты, вдруг услышит! : осторожно, не прикоснись к нему! : выслать бы их на родину! : ну да, как же, еще платить за проезд всех бродяг африканцев : правы были фашисты! : ей-богу, он сифилитик! : пришелец поравнялся с рождественским медведем, рекламой знаменитого фильма Уолта Диснея : предметом восхищения и восторга детворы валом валившей в кинотеатр : прошел вдоль змеившейся очереди отцов и матерей с их сияющими отпрысками : медведь — увеличенная копия добродушных плюшевых медвежат, что украшают детские кроватки в благоденствующих буржуазных домах : стопоходящее хищное млекопитающее с могучим грузным телом, густой шерстью, сильными толстыми лапами, острыми крючковатыми когтями : живущий в одиночку обитатель холодных стран, сообразительный, умный, хитрый, его безумная отвага в минуту опасности вошла в поговорки : мастер изготовил его в голливудском наивно-медоточивом стиле : опустив натуралистические подробности, лишив зверя благородных атрибутов могучей мужской особи : медведь и человек посмотрели друг на друга не без удивления : обменялись сдержанными оценивающими взглядами : и того и другого одомашнили в угоду людям : стыд, унижение, мерзость, и это они называют жизнью! : плати, за все плати : за крышу над головой, за тепло, сон, еду, плати, плати, разве для того рождены мы на свет? : наконец он оставил медведя, неуклюжего глашатая жалкой покупной радости : перешел перед неподвижно застывшими бамперами автомобилей на другую сторону улицы Пуасоньер : к роскошной террасе «Мадлен Бастиль» : провожаемый лишенными милосердия взглядами жаждущих посмотреть цветное чудо Уолта Диснея : черные ноги ступают по заледенелому асфальту, он идет и идет, не замечая молчаливо отвергающих его прохожих, которые благоразумно отстраняются, боясь прикоснуться к нему, на их благообразных лицах застыл ужас : иди вперед, шагай, не задерживайся, не обращай на них внимания, будто ты слепой, не гляди, идет прокаженный, зачумленный, монстр, это ты, это ты, это ты : улица Нотр-Дам-де-Рекувранс, распродажа тканей по сниженным ценам, в магазине играет музыка : улица Виль-Нёв, стрела, указывающая на вход в кинотеатр, интригующий анонс : ЛЮБОВЬ ВТРОЕМ, ГОРЯЧИЕ ДЕВОЧКИ : ВЫ НАСЛАДИТЕСЬ ГОЛОВОКРУЖИТЕЛЬНЫМИ СЦЕНАМИ МАКСИ-СЕКСА! : снова терраса кафе : полдюжины столиков, защищенных от холода толстым зеркальным стеклом : ни дать ни взять аквариум с подсветкой, посетители точно пузатые кувшинки : что-то вроде закрытого помоста, с которого открывается вид на окрестный пейзаж и можно наблюдать загадочное явление, потрясающую фигуру матеко[2]

Самое поразительное явление нашей культурной жизни последних лет — это, несомненно, обращение интеллигенции к политике. Как-то мы уже указывали причины, по которым в государстве, официально изгнавшем политику из жизни своих граждан, стало возможным подобное брожение. Хотя стараниями министерства информации Испания за двадцать пять лет превратилась в одну из наиболее аполитичных стран мира, ее интеллектуальное меньшинство находится в непрерывном волнении. Как уже бывало в нашей истории, народ и писатели идут порознь. Их живительное взаимодействие, свойственное более передовым обществам, возможно лишь в весьма отдаленном будущем.

Вплоть до совсем недавнего времени подавляющее большинство наших историков рассматривали Иберийский полуостров как абстрактное пространство, чьи древнейшие обитатели — тартессцы,[1] иберы, кельты, кельтиберы — неким чудодейственным образом уже являлись «испанцами» еще за два тысячелетия до исторического образования Испании. Согласно этой трактовке, когда на полуострове высаживаются завоеватели — финикийцы, греки, карфагеняне и римляне, — они встречают упорное сопротивление местных жителей (в Сагунто, в Нумансии), после чего в свою очередь ассимилируются, становясь в конечном итоге «испанцами»; так, для Менендеса Пидаля Сенека и Марциал были испанскими писателями, а Ортега-и-Гассет называет «севильцем» римского императора Траяна. Таким образом, Испания будто бы, подобно руслу реки, приняла в себя потоки различных человеческих течений, век за веком — со времен финикийцев и до вестготов — пополнявших и обогащавших воды изначального источника. Когда же во втором десятилетии VIII века арабские завоеватели покоряют вестготов и разрушают их королевство, они тем самым разрушают Испанию, Соответственно и Реконкиста, начатая в VIII веке в горах Астурии, есть ab ovo[2]

В январе 1930 года генерал Примо де Ривера оказывается вынужден покинуть политическую сцену, а спустя пятнадцать месяцев муниципальные выборы — на первый взгляд малозначительные — неожиданно приносят республиканцам большинство голосов в крупнейших городах страны. 14 апреля 1931 года в Барселоне и Сан-Себастьяне провозглашается Республика. В Мадриде генерал Санхурхо, возглавлявший гражданскую гвардию, поднимает мятеж против новой власти, а монархист Романонес вступает в переговоры с лидерами республиканских партий. Спустя еще несколько часов король оказывается низложен; рождение Второй республики происходит безо всякого кровопролития.

Есть события, которых ожидаешь так долго, что, наступив наконец, они теряют всякое подобие реальности. В течение многих лет — со времени поступления в университет — ожидал я, как и миллионы моих соотечественников, этот день, День с большой буквы, что, как рождение Иисуса для христиан, должен был разделить мою жизнь, нашу жизнь надвое: на До и После, Чистилище и Рай, Деградацию и Возрождение.

Я не слишком злопамятный человек. Искренне думаю, что среди моих недостатков и отрицательных черт характера ненависть не значится. На протяжении своих дней я всегда старался, чтобы моральные или идейные конфликты, вызываемые любым моим участием в испанской культурной жизни, не приводили к личной вражде, а если это и происходило — в тех редких случаях, что имели место, — прощение неизменно оказывалось сильнее мстительности.

Тот, у кого достанет любопытства перелистать испанские газеты за первые восемь месяцев 1868 года и сравнить увиденное с тем, что писала пресса после военного выступления в сентябре того же года[1], обнаружит, что события 1868 года весьма сходны с тем, что сегодня, после смерти Франко, переживаем мы. В обоих случаях наблюдается резкий переход от серой, безликой печати, делающей вид, будто в стране ничего не происходит, к печати яркой и живой, занятой действительными событиями; от прилежного бумагомарания велеречивых писак, состязавшихся в благородном искусстве звонкого пустословия и трескучей бессодержательности, к внезапной лавине информации о конкретных насущных проблемах; от вызывающих зевоту статей и репортажей о зиме, кошках, продавщицах каштанов, шляпках и tutti quanti[2]

Временно поселившись в квартире Моники на улице Пуассоньер, я вернулся к своему давнему замыслу, который не раз обсуждал с Кастельетом и Еленой де ла Сушер: создать журнал, свободно публикующий материалы эмиграции и внутренней оппозиции, открытый литературным и политическим течениям Европы. Первой моей мыслью было организовать с помощью Масколо комитет французских интеллигентов-антифашистов, поддерживающих эту идею. Наш разговор состоялся пятнадцатого сентября пятьдесят шестого года. Тогда я еще не знал, что начиная с этого дня десятилетия, прожитые в Испании, в Барселоне, — недавнее прошлое — будут играть в моей жизни все меньшую роль. Вскоре меня и Монику вместе с несколькими писателями, которым Масколо уже рассказал о моих намерениях, пригласили поужинать на улицу Сен-Бенуа. Там мы встретились не только с Маргерит Дюра и другими близкими друзьями Масколо, но и с Эдгаром Мореном, а также с Роланом Бартом, чьи «Мифологии», регулярно публикуемые в «Леттр нувель», я с жадностью прочел в Гарруче незадолго до приезда в Париж. Однако, к моему величайшему сожалению, беседа сразу свелась к тому, как лучше организовать покушение на Франко. Пуля должна была настигнуть его во время боя быков: один из гостей Масколо побывал на корриде, где присутствовал Франко, и утверждал, что диктатор представляет собой прекрасную мишень. Полиция не обращает особого внимания на туристов, меткий стрелок с внешностью иностранца может, не возбуждая подозрений, занять место на одной из ближайших к ложе Франко трибун, выстрелить и скрыться в толпе, пользуясь всеобщим замешательством. Эта идея захватила и Жана Ко — секретаря Сартра. Через несколько недель в пылу политического спора, разгоревшегося на улице Пуассоньер, он с удивительной самоуверенностью, почти с вызовом утверждал, что способен один за два-три месяца разжечь в Испании огонь революции. Как бы то ни было, энтузиазм, мгновенно вспыхнувший (не без помощи горячительных напитков) во время застольных бесед на улице Сен-Бенуа, постепенно угас, а мой план так и не осуществился. История не стояла на месте — мир вступал в период, богатый событиями, и стрелка политического компаса Масколо и его друзей вскоре повернулась совсем к другим полюсам.

Как сказал бы лукавый рассказчик из романа А. Белого «Петербург», попытки вывести генеалогию знатных родов чаще всего сводятся к тому, чтобы доказать их происхождение от Адама и Евы. Не оспаривая это глубокое суждение, стоит заметить, что ветвистое и густолистое генеалогическое древо — за исключением, пожалуй, родословных некоторых аристократов — обычно не уходит корнями столь глубоко, «во тьму веков», как пышно именуют те доисторические времена. Будучи по материнской и по отцовской линии потомком образцовых, добропорядочных буржуа я уже в детстве обнаружил, что имена моих самых далеких предков известны только начиная с прошлого столетия. Несмотря на это, отец в одном из приступов мании величия, которые предшествовали его начинаниям, чаще всего обреченным на провал, придумал семейный герб, где, насколько я помню, изображались цветки лилий на красном фоне. Отец сам начертил герб на пергаменте, и, вставленный в раму, он красовался на стене галереи дома в Торренбó, являя собой неоспоримое свидетельство знатности нашего рода. В те далекие летние вечера, располагавшие к откровенным разговорам и воспоминаниям, дядя Леопольдо со скептической улыбкой поглядывал на геральдические изыскания своего брата и, улучив момент, когда тот повернется спиной, сообщал нам свои подозрения о том, что путешествие прадеда из Лекеитьо на Кубу (он поехал туда совсем молодым, быстро разбогател и уже не вернулся в родной город), возможно, было вызвано необходимостью порвать с враждебным окружением — говорят, будто на нем всю жизнь лежало клеймо незаконнорожденного. А если это не так, то почему же, преуспев в делах и разбогатев, он поселился в Каталонии, а не у себя на родине — в Стране Басков? Это отчуждение и разрыв с семейством навсегда останутся загадкой. И уж во всяком случае — дядя спешил рассеять последние сомнения, — герб и знатность только плод безудержной фантазии отца: наши родственники из Бискайи были всего лишь нищими идальго.

Романы, с которыми знакомится здесь читатель, написаны Хуаном Гойтисоло на протяжении первого десятилетия его литературной деятельности. Писатель проделал за это время немалый путь вместе со своим народом. Через развенчание фашистской лжи пришёл он к утверждению антифашистского идеала.

Франкистский режим признал Гойтисоло серьезным противником.

Романы «Прибой» и «Остров» были запрещены цензурой, они увидели свет за границей. Последние годы писатель живет во Франции, сохраняя тес­ную связь с родиной, не останавливаясь в своем творческом развитии. «Я думаю, что будущее народов испанского языка,— сказал Гойтисоло в одном из недавних интервью,— будет отчасти развиваться под знаком кубинской революции. Куба — это не только Куба. Куба — это в какой-то мере и Испания...»

Подземные толчки, вызвавшие к жизни творчество Гойтисоло, стали в наши дни мощными ударами, сотрясающими почву под ногами крова­вого диктатора. Сегодня народ Испании — накануне больших событий. Будем надеяться, что новые книги Хуана Гойтисоло расскажут нам об этих событиях.

Хуан Гойтисоло

Перед занавесом

I

Много месяцев его мучила бессонница. Он давно уже пристрастился к снотворному и теперь принимал по три таблетки, но это не помогало. Друг-фармацевт предупреждал, что он привыкнет к лекарству и память ухудшится, но никакие уговоры не действовали на него: он-то как раз считал, что только потеряв память, и можно спастись. Он пробовал гулять перед сном; отправлялся пройтись и бродил, бродил, в потёмках среди осколков дневной жизни Площади до полного изнеможения. Дома принимал снотворное и без сил валился в постель, но сон не шёл, и он ворочался, пока не наступал неумолимый рассвет.

Перед нами захолустный городок Лас Кальдас – неподвижный и затхлый мирок, сплетни и развлечения, неистовая скука, нагоняющая на старших сонную одурь и толкающая молодежь на бессмысленные и жестокие выходки. Действие романа охватывает всего два ноябрьских дня – канун праздника святого Сатурнино, покровителя Лас Кальдаса, и самый праздник.

Жизнь идет заведенным порядком: дамы готовятся к торжественному открытию новой богадельни, дон Хулио сватается к учительнице Селии, которая ему в дочери годится; Селия, влюбленная в Атилу – юношу из бедняцкого квартала, ищет встречи с ним, Атила же вместе со своим другом, по-собачьи преданным ему Пабло, подготавливает ограбление дона Хулио, чтобы бежать за границу с сеньоритой Хуаной Олано, ставшей его любовницей… А жена художника Уты, осаждаемая кредиторами Элиса, ждет не дождется мужа, приславшего из Мадрида загадочную телеграмму: «Опасный убийца продвигается к Лас Кальдасу»…

Одиннадцать дней «сладкой жизни» в курортном городке Торремолиносе близ Малаги. Сытые бездельники, неотличимые от иностранных туристов, морские купанья, пьянство, разврат, судорожное веселье и почти истерическое бесстыдство. Городок превратился в обособленную страну, настоящий остров: мужья изменяют женам, жены изменяют мужьям, священник угрожает карами, и никто его не слушает».

Роман современного испанского писателя Хуана Гойтисоло посвящен судьбе интеллигенции, которая ищет свое место в общенародной борьбе против фашистской диктатуры. В книге рассказана история жизни и душевных переживаний выходца из буржуазной семьи Альваро Мендиолы, который юношей покидает родину, чувствуя, что в гнетущей атмосфере франкизма он не найдет применения своему таланту. Длительное пребывание за границей убеждает Альваро, что человек вне родины теряет себя, и, вернувшись в Испанию, он видит свой долг в том, чтобы поведать миру о трагической судьбе родной страны.