Скачать все книги автора Грим

Автор: Грим

Ближайшее будущее. Люди обрели бессмертие. Посредством усилителей, вживленных мозг, и сети ретрансляторов текущая конфигурация личности непрерывно фиксируется на параллельных носителях ("базах") и при умирании тела инсталлируется в новое. Процесс умирания, расставания со старым телом и возможность заглянуть в потусвет стали увлекательными приключениями. Обстоятельства смерти имеют значение. Организацией соответствующей ситуации, постановкой смерти занимается каюр. Профессия нелегальная, все события смерти расследуются демографической полицией. С подобного расследования и начинается роман.

Этот Никита в 20-х ХХ-го навел на засаду белогвардейский отряд. А всё ради полевой кассы. Все оказались убиты, но не все до смерти. Ибо благодаря комплексу мер, принятых полковым врачом, некоторые были заблаговременно забальзамированы. И должны были воскреснуть через несколько суток, а очнулись лишь в наши дни. В основу положены как реальные факты, так и сказка братьев Гримм "Крысолов". А так же двухтомная фантастическая эпопея Николая Федорова "Философия общего дела".

"Рад вас видеть, графиня",- первым заговорил я, поскольку она только ахала, ни слова не говоря. - "Чу!.. Вам нравится этот пассаж?" - Она вскинула пальчик палочкой и подирижировала им. - "Чертовски Чайковская музыка", - согласился я, ибо это было адажио из "Щелкунчика", которое мне частенько приходилось слышать на похоронах. - "Чертовски... Вот именно, - сказала вдова. - Прислугу я не держу, только шофер. Он - шевалье, и служит мне из признательности, и поскольку не успевает за всеми моими распоряжениями, то приходится в чем-то ему помогать. Погуляйте немного один, осмотритесь, пока мы займемся обедом. Или вернее, ужином. Или хотите, вместе составим меню?"

Опубликован в сб. «Я и Я» (2011)изд. «Фанатаверсум»

Не так страшен черт, как четыре туза в одни руки. Монархизм должен уступить бразды республиканскому управлению. Необходима коллегиальность, привлечение лучших людей к руководству страной. И конституцию, конституцию, конституцию…

Александр умер. Константин слаб. Но что успех достанется так легко и почти бескровно, даже Павел Иванович Пестель не ожидал.

Переворот ли изумил мироздание, или катаклизм готовился загодя и вот разразился, с оным совпав, только над Россией с тех пор воцарился круглогодичный декабрь.

Дом двадцать пять. Второй подъезд. Улица Чехова. Кириллов вздохнул. Хорошо ему было, Чехову, под прикрытием вышних сил. Чего тебе, Чехов? Таланту? На! Обо мне же раденье ангельское — непрерывное преступление против меня.

Войдя в лифт, взглянул на часы. Было немного за полдень. Опаздываю, отчего-то волнуюсь, отметил он. На площадке унял дыхание и позвонил. Ему тут же открыли. Словно этот Вадим сразу за дверью его приход караулил.

— Входи. Только быстро. Охранника я за пиццей послал. На все про все у нас двадцать минут. Деньги с собой?

Это облако на небесной тяге двигалось с севера — вопреки движению ветра, который навстречу дул. Иногда его загораживали встречные облака, но оно неизменно прорывалось сквозь их завесу и с ними не смешивалось, словно было иной консистенции, нежели те. Кто-то отметил столь необычную облачность, для кого-то ничего необычного не было в небе и нет.

Поначалу еле заметное пятнышко, в котором и формы-то было не углядеть, оно близилось, вырастало, и недолгое время спустя приобрело отчетливые очертания. Однако отчетливость оказалась мнимая. Любой любопытствующий, задрав голову, мог фантазировать, как ему заблагорассудится. Одному это облако напоминало семиглавый храм, другому — распустивший паруса фрегат или плавучий замок в кипучих волнах, третий же вообще никакой формы в нем не усматривал — даже гораздо позже, после всех событий, которые не замедлили произойти. В одно роковое утро оно зависло над городом, застив свет. Собаки взвыли, кошки поджали хвосты. Население насторожилось. Так тускло в городе еще никогда не было.

Впервые мир услышал про Освальда в 1899 году. Черт — не черт, но существо с чёртовыми чертами — забрел в бар «Пустые Надежды», выпил все, что было в том баре, и стал летать. А прежде, чем убраться через камин, успел наболтать своим языком многое. Язык придает речи членораздельность. Большинство звуков — что чертом, что человеком — извлекается с помощью языка. Только у этого черта значительная часть артикуляция совершалась вне рта. Ч он произносил, шлепая языком по щеке, Н — касаясь языком кончика носа, вместо шипящих употреблял свистящие, захватывая языком губу.

— Ну что? — спросил механик.

— Что? — не понял Иван.

— Что по химии?

— Три, — сказал Иван.

— И у меня три, — сказал механик. — Я вечернюю школу заканчивал.

Он уронил газету, в которую до прихода Ивана заглядывал, поднял с полу, опять уронил и оставил лежать ее там, куда ее угораздило, то есть возле своей правой ноги. Вынул сигарету из черной пачки, лежавшей перед ним на столе. Постучал по столу фильтром. Сунул в рот. Папиросы еще недавно курил, догадался Иван, а сейчас, с достижением предпенсионного возраста, папиросы, наверное, стали казаться ему опасными, вот он на сигареты и перешел.

Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.

Павел побывал здесь еще днем. Только что выпал снег. От кочегарки отъезжал разгрузившийся самосвал. Напротив нее у дороги парил колодец теплотрассы, прикрытый сколоченным из горбыля щитом.

Алька замерла, вонзив когти в поры древесной коры. Она слышала шорох ветра, слышала, как ложится снег, но ни скрипа его, ни треска ветвей, ни шелеста птичьих крыл — ничего, что могло бы сопровождать чужое движенье, не было. Тем не менее, что-то шевельнулось внизу, задрожало в воздухе, растворилось в нем. Густо валил снег. Мело, но не пронизывало. По всей видимости — а видимость была метра три — это что-то было пролазой. В такую погоду белки носа не высовывают из своих жилищ без крайней необходимости. Алька же высунула, однако, что это была за необходимость, тут же забыла, увидев его. Иногда она про себя называла этих существ зайцами, хотя чаще пролаза формой фигуры бывал похож на медведя, вставшего на задние лапы, а еще чаще — на человека, но человека горбатого, вроде егеря с рюкзаком. Почему же они ассоциировались с зайцами, Алька сама не могла взять в толк, ибо всякое сходство с этими бесполезными, непутевыми, но неопасными созданиями у пролаз отсутствовало. Зайцы часто затевали возню под деревом, где она хранила запасы. Однако пролазу они не могли почему-то видеть, даже если он прошмыгивал рядом, даже если, невидимый и невесомый, наступал на них. Да и сородичи Альки не всегда замечали его присутствие. Не говоря уже о людях и егерях. Алька же не упускала возможности понаблюдать за ним, кутаясь в меха или грызя орех или гриб. Ее очень интересовало, есть ли у горбатого хвост, но, как и когда бы она ни присматривалась, даже если погода была ясная, и снег не штриховал детали, убедиться в наличии или отсутствии у него этого важного органа ей ни разу не удалось. Сущность пролазы состояла, вероятно, из совсем уж простейшего вещества, ибо была прозрачна, продуваема ветром, протыкаема сучьями, словом — как будто тень. Только тень — плоская, и обычно стелется по снегу, а эта держалась всегда вертикально, словно имела хребет. И тень черна, а этот сгусток материи просматривался насквозь. И в отличие от тени имел объем. Снежинки падая, замедляли свое движенье к земле, пронизывая пролазу, а иногда ненадолго замирали на поверхности его (с позволения сказать) тела. Отпечатков следов после него почти никогда не бывало, лишь изредка, где он замирал и ненадолго задумывался, оставался серебристый след, похожий на босой человеческий. И эта простая прозрачная сущность имела особенность внезапно и полностью исчезать. Словно заяц — одним прыжком, на лету растворяясь в воздухе. Если человека от человека Алька еще могла иногда отличить, то насчет горбатых пролаз даже не знала, много ли их, или этот экземпляр, время от времени встречающийся ей в лесу — единственный.

Этот год (Свиньи, между прочим) дался мне нелегко. Расстался с женой, пришлось ликвидировать бизнес, а тут еще, откуда ни возьмись.

— Вяземский. Возник он в июле, в мрачноватом подвальчике под зеленой вывеской «Тень-брень», стилизованном под старинный трактир. В этом заведении — с расторопными половыми, с достоевщиной — я более-менее регулярно ужинал. Не то чтобы мне обстановка портерной нравилась, не привлекало оно ни изысканностью, ни дешевизной яств, просто расположено было удобно, между моим домом и платной стоянкой, где я привык оставлять автомобиль. Он просто пересел за мой столик, едва я отпустил официанта, сделав заказ.

Я выложил банкноту на стол. Кельнер зашел за стойку и налил — не более, чем на два пальца. А еще недавно в таком же баре мне наливали стакан. Ныне на эту банкноту много не купишь. Эта банкнота — банкрот. Я выпил. Рыгнул в лицо белобрысому официанту и вышел вон. Надо было что-то предпринимать. Жить трудно. Однако есть легкий выход изо всех трудностей — негодяем стать. И тогда, уверяю вас, существовать станет значительно интересней. Судя по перманентной непрухе, негодяем я не был. Иногда приходилось, конечно, кривить душой. Жизнь не без этого. Алкоголь блокирует притязанья действительности, затрудняет ее доступ в меня. Но выпитое лишь на какой-то момент примирило меня с реальностью. А потом враждебность накатила опять. Кто-то сочтет, что это врожденная злобность. Кто-то скажет, что это зависть ко всем, кто не наг. Я же склонен валить на социальные обстоятельства.