Скачать все книги автора Григорий Цезаревич Свирский

Григорий Свирский

Анастасия

ПОВЕСТЬ ON LINE.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Посвящение

1 глава

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава

ПРИЛОЖЕНИЕ.

"Мой Галич!

Письмо "На деревню дедушке"

"ФСБ БЕЗУСЛОВНО ПЫТАЕТСЯ УСТАНОВИТЬ ТОТАЛЬНЫЙ КОНТРОЛЬ ЗА РУССКИМ ИНТЕРНЕТОМ, ВНЕДРЯЯ В НЕГО ДОРОГОСТОЯЩИЕ СИСТЕМЫ ТОТАЛЬНОЙ СЛЕЖКИ ЗА ПОЛЬЗОВАТЕЛЯМИ И ПРОВАЙДОРАМИ".

Антон НОСИК - ОТВЕТСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ИНТЕРНЕТ-КОМПАНИИ "РАМБЛЕР"

ГРИГОРИЙ СВИРСКИЙ

ВЕТКА ПАЛЕСТИНЫ

Еврейская трагедия с русским акцентом.

ТРИЛОГИЯ

Из цикла "РОССИЯ, РОССИЕЙ ИЗГНАННАЯ".

Бегство

Роман в 3-х частях.

Содержание:

ч. 1. Волна 90-х. Изгнание... на Святую землю.

ч. 2. В Москву за песнями. " Испанские мотивы Горби."

ч. 3. Rape! Утопия по израильски.

Все герои "БЕГСТВА" вымышлены (кроме отмеченных звездочкой при первом упоминании). Вся сюжетно-фактическая основа строго документальна.

Григорий Свирский

Бензиновые короли

Русская мафия на Западе

Все герои сценария "БЕНЗИНОВЫЕ КОРОЛИ" вымышле-ны

По рассказам и записям вора в законе, известного в своем мире под кликухой Жид

Литературный сценарий

Все герои сценария "БЕНЗИНОВЫЕ КОРОЛИ" вымышлены. Вся сюжетно-событийная основа строго документальна.

Русская мафия бесчинствует ныне не только в России, но и в Западной Европе, Америке и Канаде. Российская организованная преступность приобрела такой размах, что ею занимается сейчас, кроме национальных служб безопасности и Интерпола, Сенатский Комитет Соединенных Штатов Америки. ("Русская мафия на панели в американском Сенате".-Нью-Йорк, Н.Р.С. от 18-19 мая 1996 г.)

Григорий СВИРСКИЙ

ГЕРОИ РАССТРЕЛЬНЫХ ЛЕТ

1. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КАМНЕПАД

Впервые я вошел в приоткрытые ворота Союза писателей СССР в 1946 году. Увидел посреди зеленого дворика "Мыслителя" Родена, застывшего на камне в своей нескончаемой сосредоточенности. И подумал: какое счастье, что солдатчина позади и я среди тех, для кого мышление - естественное состояние человека. Я улыбнулся новой жизни и шагнул к двери, за которой меня ждало в комиссии, работающей с молодыми писателями ("молодыми писателями" подумать только!), обсуждение моего первого прозаического опуса. В дверях я оглянулся на напряженно-согбенную спину "Мыслителя", вечно прекрасного в своей сосредоточенности. В муках сосредоточенности, сказал бы я сейчас, через тридцать лет. Годы погромов позади, годы послаблений, казавшихся почти свободой годы тяжких удач и жестоких поражений. Что же она такое, моя кровная, измученная, недостреленная литература нравственного сопротивления? Не останется ли в истории непостижимым российским молчальником, сфинксом XX века? Или будет услышана? ... Послевоенная литература СССР была, как известно, подобна айсбергу. Над водой - подцензурная, сияюще гладкая, часто эзоповская. Под водой самиздат, нарастающий острыми, порой бесформенными глыбами. Она неразделима, эта сегодняшняя литература, как бы ни нарезала ее советская критика прозрачно-ортодоксальными кубиками. Ее историю, историю литературы, теперь уже не затоптать, не оболгать - это история целых поколений инакомыслящих, готовых ради своих убеждений пойти в тюрьмы и психушки. "Искусство есть запись смещения действительности, производимого чувством", - сказал Борис Пастернак. Легко понять, сколь немыслимо-еретично звучало это в стенах Союза писателей СССР, где смещение действительности, каждый градус этого смещения предопределен не чувством творца, а - указаниями директивных инстанций. Немудрено, что даже писатели большого таланта, такие, как Александр Бек, написавший честный, любимый фронтовиками роман "Волоколамское шоссе", не могли вырваться за рамки "дозволенной литературы". Что же говорить о новых поколениях, с детских лет принимавших суррогаты за подлинное искусство?! Оглядываясь на мелькнувшие сорок лет, воочию видишь, как неглубок, сер, неправдоподобно безлик книжный поток, заполонивший четыреста восемьдесят тысяч (почти полмиллиона!) советских библиотек. Как далек от литературы! Как принижает, опустошает человека! И какая в этом угроза миру!.. Однако были писатели, которые и в сталинское расстрельное время не расстались с внутренней свободой и, на глазах у всех нас, сделали шаг навстречу пуле. Одних на Западе знают прекрасно: Бориса Пастернака, Анну Ахматову, Марину Цветаеву, Осипа Мандельштама, Михаила Булгакова, Андрея Платонова. И еще два-три имени. Современная русская литература представлялась на Западе в последние годы, да что там годы - более четверти века прежде всего этими славными именами. Они спасли честь русской литературы истребительного советского периода. Однако встает жгучий вопрос: рядовой советский читатель этих имен не знал - микроскопические тиражи одних, полное замалчивание, шельмование, тюремная судьба других свое дело сделали. Даже в учебнике для студентов-филологов профессора Л. Тимофеева "Советская литература"1, в котором более 400 страниц, ни единым словом не упоминаются ни Ахматова, ни Пастернак, ни Бабель, ни Замятин, ни Зощенко, ни Пильняк (одна из ранних жертв, чью пророческую "Повесть непогашенной луны"2 - об умерщвлении на операционном столе командарма Гаврилова, читай: Фрунзе - Сталин не простил). Но если это так, если большинства изучаемых на Западе русских писателей советских лет рядовой читатель СССР не знал, порой даже по имени не ведал, кто в таком случае был нравственной опорой нескольких поколений инакомыслящих? Нобелевские лауреаты Александр Солженицын и Андрей Сахаров явились позднее. О них и слышать не могло студенчество, которое протестовало против кровавого вторжения в Венгрию, собиралось на площади Маяковского, поколение, загнанное в мордовские лагеря, в Сибирь, в психтюрьмы, бесстрашное поколение диссидентов. Кто же в таком случае духовно поднял эти поколения? Кто они, писатели России, героически работавшие в адских условиях расстрелов и погромов, спасшие от неверия, цинизма, соглашательства сотни тысяч, возможно, миллионы? ... Самыми любимыми нашими книгами после второй мировой войны, помню, были книги Хеминтуэя "Прощай, оружие" и Ремарка "На западном фронте без перемен". Нас привлекала правда деталей, окопной грязи, от которой мы еще не очистились. Но главное оставалось для нас чужим. В "Возвращении" Ремарка один из героев уходит на поле сражений, где остались его друзья, и - там стреляется. И живой, он чувствовал себя мертвым. Мы не были потерянным поколением. Мы жили ощущением победы. Ощущением людей, растоптавших фашизм. Я вспоминаю своих друзей по войне, по университету. Нет, никто не чувствовал себя лишним, опустошенным... И вдруг в середине шестидесятых годов, спустя двадцать лет после антифашистской войны, зазвучала в Москве песня, известная ныне во всех уголках России - песня о погибших солдатах, которые поднялись из могил. По звуку трубы поднялись:

Григорий Свирский

Мать и мачеха

Рассказы изгнанных родиной писателей

ПРЕДИСЛОВИЕ

Авторы, объединенные этой книгой, оставили Родину на закате своей жизни. В 60, 70, 80 лет от роду. Что вдруг?

Почему они бросили все нажитое, оставили друзей, родственников и -бежали при первой возможности?

"Боже, как грустна Россия!" -- более ста лет назад сказано Александром Сергеевичем Пушкиным.

Что говорят об этом они, ветераны войны и труда, не связанные ни с политикой, ни с литературой, не претендующие на обобщения, люди безыскусственно искренние?

Г.Свирский

Меня много раз просили написать о Галиче, с которым я был дружен и в Москве, и на Западе

Мой Галич

1. Острое желание написать статью "МОЙ ГАЛИЧ", иными словами, " Александр Галич- глазами его старого товарища", возникло, когда я прочитал, показалось, талантливую, с бездной бытовых деталей, статью критика и стиховеда Станислава Рассадина в "Новой газете" NoNo 55,57 .В этой статье немало верных догадок, объясняющих, скажем, причины истерики "прогрессивных" членов Союза писателей СССР прозаика и сценариста Нагибина и драматурга Арбузова, который публично обозвал Галича мародером.

Григорий Свирский

На лобном месте

Посвящается Константину БОГАТЫРЕВУ

Григорий Свирский восстанавливает истинную картину

литературной жизни России послевоенных лет

Написанная в жанре эссе, книга представляет собой не только литературный, но и жизненный срез целой эпохи.

Читатель найдет здесь портреты писателей - птиц ловчих, убивавших, по наводке властей, писателей - птиц певчих. Портреты литераторов истерических юдофобов.

Григорий Свирский

На островах имени Джорджа Вашингтона

маленькая повесть

1. ВОЛХВЫ

Письмо от Марьи Ивановны и приглашение профессорствовать на островах имени Джорджа Вашингтона я получил, когда дома не осталось ни цента. Ну просто день в день.

И вот проводины. Батареи пустых бутылок выстроились по периметру гостиной.

-- Вы не бывали на сих островах? Тогда вы не видали чудес! На них великим русским языком считаются польский и идиш. Идиш утвержден ученым советом как сибирский диалект нашего великого и могучего... -- ораторствовал с бокалом в руке мой давний приятель Володичка-каланча, взъерошенный блондин, полиглот, лингвист милостью Божьей, убедивший самого себя в том, что лингвистика -- дело не его ("Меня советская власть загнала в лингвистику"), а его дело -- политология, борьба с русским параличом, как крестил он Октябрьскую революцию.

Вы хотите узнать, что в России происходит СЕГОДНЯ? Откройте том Сочинений САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА. Любой. Салтыков-Щедрин самый зоркий, самый талантливый писатель современности. Только что, к примеру, завершились выборы в Красноярском крае. Цинизм предельный. О народе в дни-часы "действа" и не обмолвились. Даже для близира. Никто и не единого разу. Народ вообще вне игры. Играют норильские никелевые, аллюминиевые и прочие монополии, чего никто и не скрывает. Устроители открыто делят " красноярских кандидатов на "Наши" и "не наши",- сообщил репортер из Красноярска...- Врут, как на войне... Гостиницы забиты штатными провокаторами..."

Григорий Цезаревич Свирский

ШТРАФНИКИ

ЧАСТЬ 1

АЛЕКСАНДР ИЛЬИЧ СКНАРЕВ, НАШ ФЛАГШТУРМАН, ШТРАФНИК.

Быль

4 июля 1942 года немцы потопили в Баренцевом море караван PQ-17, из английских и американских судов, которые шли на Мурманск, и приказ Ставки бросил нас в Ваенгу. В четыре утра на многих базовых аэродромах, на Балтике и Черноморье, сыграли тревогу, а в полдень бомбардировщики уже садились на самом краю земли, в горящей Ваенге. Тот, кто был на заполярном аэродроме Ваенга, знает, какой это был ад. На любом фронте существуют запасные аэродромы, ложные аэродромы. Аэродромы подскока. Авиация маневрирует, прячется. В Белоруссии мы держались полтора месяца только потому, что прыгали с одного поля на другое, как кузнечики. В Заполярье прятаться некуда. В свое время заключенные срезали одну из гранитных сопок, взорвали ее, вывезли на тачках - и появилась площадка, зажатая невысокими сопками. Я взбежал на эти сопки полярной ночью, холодной и прозрачно-светлой. Огляделся и... на мгновение забыл, что где-то идет война.

Григорий Свирский

Ветка Палестины

Еврейская трагедия с русским акцентом

ТРИЛОГИЯ, КНИГА 1-я

"ЗАЛОЖНИКИ", РОМАН-ДОКУМЕНТ

Из цикла "РОССИЯ, РОССИЕЙ ИЗГНАННАЯ".

Все герои трилогии "Ветка Палестины" вымышлены (кроме отмеченных звездочкой при первом упоминании). Вся сюжетно-фактическая основа строго документальна. В интернет-варианте романа большинство документов сохранено.

" ...наш поезд уходит

в Освенцим -

Григорий Свирский

Запрещенный роман

Издательство "Советский писатель" Москва

Подписан Главлитом "В СВЕТ" -- 16.1.68.

Набор вынут из машины и рассыпан.

Сигнальный экземпляр изъят -- 17.1.68.

ПРЕДИСЛОВИЕ К "ЗАПРЕЩЕННОМУ РОМАНУ"

Это книга о "космополитическом" кликушестве 1948-- 53 годов в Московском Государственном университете. Роман был предложен издательству "Советский писатель" и... исчез, как исчезали на Руси люди. Вчера еще держал в руках последнюю сверку, вздохнул облегченно, увидев на ней синий разрешающий штамп Главлита: "В СВЕТ. 16.1.1968". На другой день в издательстве объявили: "Роман запрещен. Набор в типографии рассыпан... Где ваша рукопись? Она уже не ваша..."

В основе романа подлинные документы, рассказы и глубоко личные черновые наброски ЛЮБЫ РЯБОВОЙ, студентки МГУ и ее товарищей по беде и страстям человеческим имени ОБУХА, хаотичные, торопливые наброски, которым, тем не менее, было посвящено специальное Слушание в СЕНАТЕ США (30 марта 1976 года).

Еще до Слушания в Сенате советская разведка начала широкую «спецоперацию» охоту за «уплывшими» в Штаты записками Любы Рябовой. Третьего сетнября 1975 года из ее квартиры в Нью-Йорке были украдены все черновики, копии документов и вся переписка.

Начался беспрецедентный шантаж известного ученого-химика профессора Азбеля, который в те же дни заявил на Международном Сахаровском Слушании в Копенгагене о полной поддерке самоотверженных и честных свидетельств Любы Рябовой.

Что произошло затем ни в сказке сказать, ни гусиным пером написать… Даже телефон в доме Любы раскалился от угроз и еще неведомой в Америке «воровской музыке»: «Отдай книгу, падла!».

Книга существовала еще только в воображении КГБ, но ведь это еще страшнее. Вы хотели иметь в своей библиотеке «книгу Любы Рябовой», господа и товарищи? Пожалуйста!

Сердечно признателен Любе и ее друзьям за глубокое доверие ко мне и веру в меня.

В предлагаемом ныне первом бесцензурном издании возвращены на свои места размышления писателя, возмущавшие самоуправную власть, а так же «запретные» в те годы имена «веселого путаника» Никиты Хрущева и мрачных генералов КГБ, вершивших судьбами и самой жизнью героев этой книги.

Отложенные редактором до лучших времен три странички, конечно, тоже поставлены. Какие? Читатель, надеюсь, и сам поймет. Не маленький он у нас, читатель.

Григорий Свирский в курсе всех российских событий, даже когда улетает далеко. В своей последней книге «Ряженые», которую автор называет скандальной, есть и про кавказскую Чечню (глава «Страсти по Сергею Ковалеву», где впервые публикуется долго замалчиваемое интервью известного правозащитника), и про «еврейскую Чечню» в Израиле, правду о которой тщательно скрывали много лет…

Григорий Свирский восстанавливает истинную картину литературной жизни России послевоенных лет

Написанная в жанре эссе, книга представляет собой не только литературный, но и жизненный срез целой эпохи.

Читатель найдет здесь портреты писателей — птиц ловчих, убивавших, по наводке властей, писателей — птиц певчих. Портреты литераторов истерических юдофобов.

Первое лондонское издание 1979 г., переведенное на главные европейские языки, стало настольной книгой во всех университетах Европы и Америки, интересующихся судьбой России. И московские и нью-йоркские отзывы о «Лобном месте» Григория Свирского единодушны: «Поистине уникальная книга».