Скачать все книги автора Георгий Владимирович Иванов

Георгий Иванов

А. П. Буров. "БУРЕЛОМ"

"Петербургские ранние сумерки уже с полудня окрашивались оранжевым флером газовых фонарей... Бороздят, несутся, шелковисто шлепают сани по оживленному Невскому..."

И вот уже несется, бороздит, шелковисто шлепает повествование по 396 страницам 2-го тома "Бурелома", унося читателя в русское прошлое, проваливаясь вместе с ним в снежные сугробы несбывшихся ожиданий и, снова взлетев, вынырнув из них, скользит с ними по широкой гладко укатанной дороге, ведущей прямо к катастрофе.

Георгий Иванов

О книге Романа Гуля "Конь Рыжий"

Роман Гуль прежде всего современный русский писатель. Настаиваю на "современный" и на "русский". Немного в эмиграции писателей, к которым применимы эти два определения. Одни безусловно современны и по темам, и по мироощущению. Но, оторванные от России, они потеряли всякую связь с ней, перестали ее видеть, слышать, чувствовать. Русскими писателями они считаются только потому, что, не овладев до конца ни одним из иностранных языков, продолжают писать на своем собственном. Другие, напротив, безусловно русские. Зато современными их назвать мудрено. Читая их, кажется, что все эти повести, рассказы и романы были написаны еще "в те благословенные года" в Петербурге или в Москве. Или даже не в Петербурге, не в Москве, а где-то там в глубине непотревоженной России, где стояла пресловутая вековая тишина...

Георгий Иванов

Писатель Буров

"Стократ блестяще написанные повести и рассказы... сегодня художественные пустяки. Чернила умерли, мертвецами бездушными стали слова... Сегодня это больше никому не нужно... Нужны - книги... что потрясать могли бы леса и горы".

И в заключение этих фраз, как вывод из них, властное требование - "Подайте нам Шекспира!"...

Кто это говорит и к кому обращается? Это говорит писатель-эмигрант, обращаясь к современности. Говорит от лица того собирательного русского человека, который за "Ночь" (т. е. за годы последней войны с ее безграничной жестокостью и не менее безграничной бессмыслицей) "вырос и прозрел" и которому, чтобы запечатлеть трагические события последних лет, необходим "новый Шекспир" - новый мировой гений, с новыми словами и образами, "потрясающими леса и горы"...

Георгий Иванов

Распад атома

Опустись же. Я мог бы сказать -

Взвейся. Это одно и то же.

Фауст, вторая часть.

Я дышу. Может быть, этот воздух отравлен? Но это единственный воздух, которым мне дано дышать. Я ощущаю то смутно, то с мучительной остротой различные вещи. Может быть, напрасно о них говорить? Но нужна или не нужна жизнь, умно или глупо шумят деревья, наступает вечер, льет дождь? Я испытываю по отношению к окружающему смешанное чувство превосходства и слабости: в моем сознании законы жизни тесно переплетены с законами сна. Должно быть, благодаря этому перспектива мира сильно искажена в моих глазах. Но это как раз единственное, чем я еще дорожу, единственное, что еще отделяет меня от всепоглощающего мирового уродства.

Георгий Владимирович Иванов

ТРЕТИЙ РИМ

Роман

...Подумай - на руках у матерей

Все это были розовые дети.

Иннокентий Анненский

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Было начало октября 1916 года. Желтый циферблат на думской каланче в холодном ночном воздухе напоминал луну.1 Стрелки показывали половину одиннадцатого, когда мимо этой каланчи пролетел по Невскому рысак под голубой сеткой и кучер крикнул кому-то: "берегись"!

Говорят, тонущий в последнюю минуту забывает страх, перестает задыхаться. Ему вдруг становится легко, свободно, блаженно. И, теряя сознание, он идет на дно, улыбаясь.

К 1920-му году Петербург тонул уже почти блаженно.

Голода боялись, пока он не установился "всерьез и надолго". Тогда его перестали замечать. Перестали замечать и расстрелы.

— Ну, как вы дошли вчера, после балета?..

— Ничего, спасибо. Шубы не сняли. Пришлось, впрочем, померзнуть с полчаса на дворе. Был обыск в восьмом номере. Пока не кончили, — не пускали на лестницу.

…Мне всегда открывается та же

Залитая чернилом страница…

И. Анненский
Может быть, умру я в Ницце,
Может быть, умру в Париже,
Может быть, в моей стране.
Для чего же о странице
Неизбежной, черно-рыжей
Постоянно думать мне!
В голубом дыханьи моря,
В ледяных стаканах пива

Георгий Владимирович Иванов

- Все образует в жизни круг...

- Погляди: бледно-синее небо покрыто звездами...

- Мелодия становится цветком...

- Мне весна ничего не сказала...

- Настанут холода...

- Не о любви прошу, не о весне пою...

- Овеянный тускнеющею славой...

- Рассказать обо всех мировых дураках...

- Я научился понемногу...

К кому обращается эмигрантский писатель — молодой или заслуженный, прозаик или поэт, все равно, — печатая роман, стихи или статью на русском языке, в Париже, в 1931 году?

К эмигрантскому читателю? Но кто он, этот эмигрантский читатель? В нормальной жизни у каждой писательской группы есть более-менее свой читатель; его уровень, его вкусы — более-менее известны, писатель хоть приблизительно знает, к кому он обращается, и это делает возможным какой-то общий язык, общий подход. Но с такой роскошью ведь давно кончено — какие там читательские слои, какие там сферы влияния отдельных писательских групп здесь, в эмиграции. Картина, которая перед нами, крайне проста и ясна: «мы» и «они». Мы печатаем, они читают. Все, что мы печатаем, — они читают (или уж тоже все не читают) — все написанное «нами» предназначается для всех них, подлежит их коллективному суду. «Мы» — это Бунин и Лоло, Мережковский и капитан 2-го ранга Лукин, Ал. Бенуа и Ренников, Ходасевич и генерал Краснов, Адамович и Кульман, «Современные записки» и «Иллюстрированная Россия». «Они» — «смесь племен и лиц», бывшая когда-то пестрой, но пропущенная, как сквозь мясорубку, сквозь общий русский крах — и ставшая давно бесформенной массой. Эта читательская масса окрашена в один цвет — безразличной усталости, а усталость не только внешне рифмуется с отсталостью. В литературе она ищет развлечения и условности.

Более 50 писем разных Георгия Иванова (1894-1958) - первого поэта эмиграции на протяжении многих лет, активного участника и свидетеля событий происходивших в литературной жизни России и зарубежья в разное время. Среди адресатов посланий А. Блок, Н. Гумилев, И. Бунин, Р. Гуль и другие. Значительная часть подборки воссоздает атмосферу последних лет жизни этого замечательного русского поэта. 

В первый том двухтомника «В. В. Набоков: pro et contra» вошли избранные тексты В. Набокова, статьи эмигрантских критиков и исследования современных специалистов, которые могут быть полезны и интересны как для изучающих творчество В. Набокова, так и широкого круга читателей.

Впервые вводящийся в научный оборот материал этой книги представляет значительную ценность для исследователей русской культуры XX века.

Переписка поэтов Георгия Иванова и Ирины Одоевцевой с одним из руководителей нью-йоркского "Нового журнала" Романом Гулем в 1950-е гг. выразительно раскрывает драму русской культуры, разделенной силой исторических обстоятельств на два практически не сливавшихся в течение семидесяти лет потока. Это яркий и правдивый документ, отражающий вкусы, настроения и переживания людей, волею судеб вовлеченных в исторический водоворот.

В книге содержится масса интереснейших подробностей жизни и творчества известнейших русских писателей и поэтов – Ивана Бунина, Алексея Толстого, Зинаиды Гиппиус, Дмитрия Мережковского, Осипа Мандельштама, Марины Цветаевой, Георгия Адамовича, Владимира Набокова и многих других.

В настоящее издание вошла ранняя, дореволюционная проза Георгия Иванова, а также ряд его эмигрантских очерков мемуарного и беллетристического характера из периодики русской эмиграции, не издававшиеся в современной России, не вошедшие в наиболее известное 3-х томное собрание сочинений Георгия Иванова, изданного в 1994 году. Также в настоящем издании публикуются письма к к И.Н. Мартыновскому-Опишне — редактору(1956–1960) «Возрождения».

Из книги: Георгий Владимирович Иванов: Материалы и исследования: 1894–1958: Международная научная конференция / Сост. и отв. ред. С.Р. Федякин. — М.: Издательство Литературного института им. А.М. Горького, 2011. С. 301–447.

Уильям Поксон, после крушения судна, на котором он плыл в Бомбей, оказывается на необитаемом острове. Здесь он встречает старика-отшельника, от которого узнает тайну трагических событий, описанных Гербертом Уэллсом, в романе "Война миров"...

Ядро настоящего сборника составляют впервые публикуемые в полном объеме биографические записки о ярчайшем поэте Серебряного века Николае Гумилеве, составленные его сыном Орестом Высотским, также поэтом, до конца своих дней работавшим над книгой об отце. Вторая часть сборника — это воспоминания о Николае Гумилеве, собранные и прокомментированные известным специалистом по русской поэзии, профессором Айовского университета (США) Вадимом Крейдом. Эти материалы Крейд расположил «сюжетно» — так, чтобы у читателя создалось наиболее полное представление о драматичной и захватывающей биографии поэта, в эпоху крушения империи воспевавшего державное отечество, отважного воина, путешественника, романтика.

Книга иллюстрирована уникальными фотодокументами.

Русская фантастическая проза Серебряного века все еще остается terra incognita — белым пятном на литературной карте. Немало замечательных произведений как видных, так и менее именитых авторов до сих пор похоронены на страницах книг и журналов конца XIX — первых десятилетий XX столетия. Зачастую они неизвестны даже специалистам, не говоря уже о широком круге читателей. Этот богатейший и интереснейший пласт литературы Серебряного века по-прежнему пребывает в незаслуженном забвении. Антология «Фантастика Серебряного века» призвана восполнить создавшийся пробел. Фантастическая литература эпохи представлена в ней во всей своей многогранности: здесь и редкие фантастические, мистические и оккультные рассказы и новеллы, и образцы «строгой» научной фантастики, хоррора, готики, сказок и легенд. Читатель найдет в антологии и раритетные произведения знаменитых писателей, и труды практически неведомых, но оттого не менее интересных литераторов. Значительная часть произведений переиздается впервые. Книга дополнена оригинальными иллюстрациями ведущих книжных графиков эпохи и снабжена подробными комментариями.