Скачать все книги автора Газета «День литературы»

Газета "День литературы" возникла в момент, когда сама литература в целом переживала острейшую фазу распада. Литература целостная, направляемая и спонсируемая властью, была разгромлена и растащена на тысячи осколков, чему до сих пор радуются иные литературные либералы, нашедшие даже термин "мультикультурность", то есть многокультурность, вместо единой национальной русской культуры. У этих осколков не было единого крова, не было приюта, не было окормляющего центра. Писатели в это десятилетие чувствовали себя сирыми, никому не нужными. Их творения, их открытия, их вдохновения оказывались никем не используемы. Их рукописи нигде не фиксировались, их книги не замечались…

Для начала скромно замечу, что к этому термину никакого отношения не имею. И на авторство его не посягаю. Впрочем, сомневаюсь, что вообще у такого и подобных ему терминов (типа "новый стиль", "новая жизнь") есть какое-то авторство. Я нахожу "новый реализм" и в девятнадцатом столетии, и в начале двадцатого, и в послевоенный период. По сути, каждый талантливый художник открывает свой новый реализм: реализм Андрея Платонова и Михаила Булгакова, реализм Ивана Бунина и Ивана Шмелёва, реализм Виктора Некрасова и Владимира Максимова, реализм Юрия Бондарева и Константина Воробьева, реализм Владимира Личутина и Эдуарда Лимонова. В каждом случае это был совершенно новый реализм. Но пусть те, кому больше нечем похвастаться, претендуют на этот термин. Не убудет.

Думаю, не случайно Александр Солженицын решился опубликовать давно задуманную книгу о роли евреев в жизни России именно в наше нынешнее время, двести лет спустя после начала массового появления евреев на территории Российской империи. Настало время откровенного разговора, неспособного оскорбить те или иные национальные чувства. Во-первых, есть государство Израиль, национальное государство еврейского народа, и любой еврей, где бы он ни жил, всегда имеет право переехать жить в метрополию своей нации. Во-вторых, в России сняты все мыслимые и немыслимые заслоны к отъезду наших отечественных евреев на свою историческую родину, и к тому же окончательно уравнены все права граждан любой национальности. За свое еврейство ныне цепляются люди советского табуированного сознания, все время стремящиеся доказать право на свое существование. Ты — еврей, ну и что, кому какое дело до этого. Хочешь — будь православным или католиком, хочешь — ходи в синагогу, или по-прежнему будь воинственным атеистом. Думаю, национально мыслящие евреи рано или поздно в основном уедут в Израиль. А люди, безразличные и к вере и к национальности, люди космополитического склада будут реализовывать себя в России, в конкуренции с русскими, татарами, азербайджанцами или якутами.

Подозреваю, что всё идёт к тому, что рекламу на ТВ всё-таки запретят. Либо отведут ей специальные резервации в сетке вещания, а не станут вклинивать в фильмы, как это делается сегодня. Во всяком случае, трудно представить, что общество будет и далее мириться с этим безобразием. Владельцам компаний и директорам нужно точно определиться с тем, на кого они работают: на своих рекламодателей или на телезрителей. Объяснять зрителям, что делать невыносимым просмотр фильмов необходимо для того, чтобы показать эти фильмы, — это, я извиняюсь, то же самое, что объяснять гостям, что торт, который они едят, на одну треть состоит из дерьма, но это, мол, очень необходимо, чтобы они этот торт ели.

Сегодня у нас все говорят о независимом от государства гражданском обществе. Независимое от государства гражданское общество — это не только экономически состоятельные люди, независимо от государства утверждающие свое благосостояние. Я думаю, что независимое гражданское общество — это независимая духовная среда, которая независимо от государственных оценок, от оценок большого начальства умеет награждать, поощрять и наказывать своим общественным мнением. И с этой точки зрения премия Александра Исаевича Солженицына — это замечательный манифест независимого гражданского общества, поощряющего не тех, кто угождает большому государственному начальству, а граждански впечатлительных и интеллектуально ищущих. Я горжусь этой премией.

Я пишу о "новом экстремизме", который, надеюсь, никак не подойдет под рамки закона об экстремизме. Ибо это скорее новое современное литературное течение, а ныне уже целый поток, и никакого прямого отношения к политике не имеет. Хотя когда это литература в России не имела никакого отношения к политике? Вот и бдительные сексоты из числа "либеральной жандармерии" уже унюхали что-то подозрительное, и на страницах газеты "Известия", нашего главного буржуазно-либерального органа печати, уже появилась статья некой доносчицы Надежды Иваницкой, которая, как бы обращаясь в спецслужбы и органы правопорядка, прямо пишет о "Новой русской литературе как источнике правового беспредела", пугает буржуазного обывателя тем, что "массовая литература учит антидемократии...” Пока я, подбирая ключики к этому новому литературному явлению, пробовал формулировать его приметы и в предыдущем номере газеты "День литературы" в статье "Разумное убийство", и в газете "Завтра" в статье о творчестве Юрия Мамлеева, и не только о нем "Наш национальный упырь", "Известия" сразу же от эстетики перешли к идеологическим обвинениям в адрес писателей : "Почему-то даже намек на порнографию в элитарном малотиражном романе всех возбудил и перевозбудил, а массированная атака на ценности демократического общества в массовых многотиражных сочинениях не беспокоит никого. Ни идущих вместе, ни идущих порознь". Иваницкую тут же поддержал критик Роман Арбитман. Давний прокурор русской литературы, при этом являющийся соавтором чуть ли не учебника по литературе для наших школ. Можно представить, чему он там учит наших детей!

Я задумал новую книгу "Пламенные реакционеры". Это будет серия портретов и интервью с писателями и художниками, артистами и режиссерами, относящимися к консервативному крылу нашей отечественной литературы. Статьи о Юрии Бондареве, Михаиле Алексееве, Анатолии Иванове, Сергее Бондарчуке, Илье Глазунове, Георгии Свиридове. Но там же будут помещены портреты Александра Солженицына, Игоря Шафаревича, Александра Зиновьева, Владимира Максимова. Положа руку на сердце ответь читатель, как бы ты ни относился к тем или иным персонажам будущей книги: разве они не реакционеры с господствующей либеральной точки зрения? Реакционеры в области морали, нравственности, по отношению к семейным и державным ценностям. Конечно, жаль, что наши русские реакционеры весь двадцатый век воевали друг с другом и продолжают воевать до сих пор. То, чего добился Франко в Испании, так и не произошло в России в ХХ веке. Может, получится в нынешнем? Разве не реакционер писатель Леонид Бородин, который делает прямую ставку на консерватизм, заявляя, что "консерватизм сегодня — это сопротивление всеобщему распаду"? Но так же могла бы сказать знаток Константина Леонтьева и, конечно же, пламенная реакционерка Татьяна Глушкова. Я понимаю, разные точки отсчета государственности, но основа-то одна и та же — ставка на сильную государственность, на нравственно-национальную сущность народа. По крайней мере все герои моей будущей книги — хороший фундамент для русской литературы и культуры, для формирования русской национальной идеологии в ХХI веке. Так уж повелось, что именно пламенные реакционеры-государственники оказались самыми гонимыми в нашем государстве, а отсюда их стоицизм и мужество, их прорывы в сокровенное. Все-таки русская литература во многом определялась в отличие от общего мирового процесса именно писателями-реакционерами от Федора Достоевского до Василия Розанова, от Николая Лескова до Николая Гумилева. Не случайна и дружба Александра Грибоедова с Булгариным, Антона Чехова с Сувориным, не случайны черносотенные дневниковые записи Михаила Булгакова, Александра Блока. Думаю, лишь у нас в России возник и реакционный авангард. Конечно, мы найдем и в мировой культуре того же авангардиста Эзру Паунда, стихи которого мы с удовольствием печатаем в этом номере, Маринетти, Юкио Мисиму, но все они — исключения в своей национальной культуре, движимой левыми революционными импульсами. А у нас даже самый главный революционер в литературе Владимир Маяковский сумел из Савла превратиться в Павла, из тотального революционера и нигилиста времен "Люблю смотреть, как умирают дети" стал тотальным государственником и реакционером времен "Стихов о советском паспорте". Почему у нас развитие литературы происходит, как правило, через реакционное крыло? Может, потому, что бунт против обывателя и буржуа у нас наиболее ярко заметен в консервативной культуре? Беда наших либералов, в том числе и культурных либералов, в том, что они норовят поскорее обуржуазиться, что в советском, что в антисоветском обществе. Падки на привилегии и гранты. Их бунт всегда карманен, все их диссидентство — придворно-лакейское. Кто обслуживал ЦК КПСС и писал про «Лонжюмо» и "Братские ГЭС"? Николай Рубцов, Николай Тряпкин, Юрий Кузнецов? Нет, придворными числились Евтушенко и Вознесенский, Любимов и Олег Ефремов… Вот и получалось в результате, что прорывы в будущее обеспечивали самые реакционные художники и поэты, несмотря на свою государственность, почти всегда гонимые властью. Прорыв в мировом театре осуществил пламенный реакционер Константин Станиславский, в живописи первыми русскими бунтарями оказались передвижники, в музыке — Мусоргский, а в конце ХХ века — Георгий Свиридов.

Двадцатый век с какой-то жестокой поспешностью заметает свои следы. Уносит за собой все свои приметы, меняются очертания стран на картах, рушатся экономики, уходят под асфальт нового времени былые страны-лидеры. Один за другим уходят в мир иной великие русские писатели. Двадцатый век с ужасающей скоростью затягивает их, своих великих свидетелей и летописцев, в воронку небытия. Меняется карта звездного литературного неба. Еще совсем недавно я перед одними преклонялся, с другими спорил, третьих презирал. Но все они творили реальную литературу ХХ века. Были ее важными составляющими. И вот только за этот последний месяц: Петр Проскурин, Виктор Астафьев, Анатолий Ананьев, Виталий Маслов, Эдуард Володин… А чуть раньше Вадим Кожинов, Татьяна Глушкова, Дмитрий Балашов, Михаил Ворфоломеев… Все, с кем крепко дружил и крепко ругался, о ком писал и с кем беседовал. Половины из тех, кто окружал меня в восьмидесятые-девяностые годы в нашем литературном пространстве, уже не существует. Еще немного, еще пяток-другой наших литературных лидеров уйдет вослед двадцатому веку. И появится совсем иная карта литературы. Кругом новые лица — новая литература. Да и литература ли? В ее старом классическом понимании? С ее старыми нравственными и этическими нормами? С ее былыми героями? Понимают ли молодые писатели нас? Понимаем ли мы их? Уверен, дело не в простой смене поколений. Не в классической проблеме отцов и детей. И уж тем более не в противостоянии левых и правых, традиционалистов и новаторов, русских и русскоязычных. Уверен, дело даже не в разных эпохах. Все эти противостояния, все привычные для нашей литературы проблемы смены поколений и эпох, смены литературных течений сегодня уступают место иной глобальной смене, смене цивилизаций. Когда-то мой друг Эдуард Лимонов, сидящий ныне уже около года в Лефортово при преступном равнодушии российской интеллигенции, написал блестящую книгу "У нас была великая эпоха". Еще при советской власти он оплакивал ее будущее крушение. Ибо великая эпоха на самом деле была. И никогда за всю тысячелетнюю историю Россия не достигала такого величия, такой значимости и такого благополучия, как в ХХ веке. При всех наших великих же трагедиях и кровопролитиях. Боюсь, никогда уже и не достигнет.

Газета День Литературы # 102 (2005 2)

Газета День Литературы # 103 (2005 3)

Владимир БОНДАРЕНКО. Я поздравляю вас, Михаил, еще раз с присуждением премии "Национальный бестселлер".

Михаил ШИШКИН. Спасибо большое!

В.Б. У вас это первая литературная премия за роман "Венерин волос"?

М.Ш. Первой премией для меня была та точка, которую я поставил, закончив роман "Венерин волос". Это была такая важная премия, что Бог дал мне возможность дописать роман до конца, важнее которой нет. По сравнению с этой финальной точкой все литературные премии мира по большому счету это пустяки.

Странное это занятие — критика. Что бы ты ни писал, тебя относят куда-то в сноски. Но стоит критике вообще исчезнуть, как это было в девяностые (и смею думать, продолжается сейчас), так сразу же исчезает сама литература, становится таким мелким междусобойчиком, на который ни один уважающий себя политик серьезно и не посмотрит. Вот почему успешно заворачивают в Думе чуть ли не по десятому разу закон о творческих союзах, а кто, мол, они такие?

Вот и не стало моей родной матушки. Как писал Николай Рубцов: "Матушка возьмёт ведро, молча принесёт воды". Его упрекали, мол, что он сам за водой сходить не мог. Но в том и волшебство любой нашей матушки, что пока мы сами о чём-то подумаем, что-то наметим, матушка уже сама и обед нам приготовит, и постель застелет, и заплату где надо поставит, ничего не говоря, никого не упрекая. Просто – по-матерински.

Вот и моя матушка, совсем юная ещё девочка, семнадцатилетняя учительница в поморском селе Малошуйка, преподавала таким же юным и непослушным недорослям в первые послевоенные годы уроки истории и литературы. До этого она уже успела добровольно прослужить почти все годы войны во фронтовом госпитале, санитаркой помогая раненым. "Какая я фронтовичка", – шутила она, хотя немцы неоднократно бомбили все фронтовые госпитали, сколько бы полотнищ с красным крестом над ними ни висело. Но кровь и пот армейский впитала от раненых на всю жизнь. В конце войны после учительских курсов поехала учительствовать. Вот там и встретила моего будущего отца. Как рассказывала позже: прилетел к нашей школе на белом коне, в полушубке, весь такой боевой, и сразу к ней – заприметил видно заранее. Где уж выдержать натиск такого героя? Сразу и под венец, а вскоре и моя старшая сестра Вера появилась...

В разговоре о слове мы не можем не говорить об одном из очагов, где заботятся о поддержании его духовной высоты, о державных смыслах, о нравственности.

Это, конечно, Союз писателей России, пятьдесят лет деятельности которого мы отмечаем сегодня. Не собираюсь делать ни обзор, ни отчёт – впереди, в первой половине будущего года, наш съезд.

Хотелось поделиться некоторыми размышлениями, сказать о некоторых уроках его существования и работы.

БЕСЕДА В ТАМКАНСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ В ТАЙБЭЕ

Владимир МАЛЯВИН. Как вы, Владимир Григорьевич, восприняли Тайвань и тайваньцев за время своего пребывания здесь?

Владимир БОНДАРЕНКО. Я понял, что тайваньцы, конечно, тоже китайцы, но во многом иные. Я встречался с председателем Комитета по культуре Тайваня и с руководителем департамента МИДа Тайваня, с журналистами и учёными, с рыбаками и крестьянами. Был на крайнем юге острова, на маяке Элуанди и в Кендине на самом берегу океана, в Хенчуне и Гаосюне, проехал по дорогам Тайваня через всю страну, побывал даже на горном востоке, близко познакомился с тайфуном, но уцелел, только зонтик улетел куда-то в Австралию.

Речь пойдёт не о бабке, низведённой реформами, а также отечественными средствами массовой информации до уровня сумасшедшей, семенящей к восьми утра на избирательный участок, чтобы с благоговением и радостью отдать свой голос либо очередному ставленнику западных спецслужб, либо представителю разбойничьего бизнеса. Давайте поговорим о быдле элитарном, наделённом интеллектом, о тех, кого в прошлые века было принято называть светской чернью, которая, стоя "жадною толпой у трона", лизала пятки власти, проигрывала войны, душила свободу, травила гениев, купала шлюх в шампанском, разоряла Россию многомиллионными займами и по-чёрному её разворовывала. Потому и вспыхивали иногда у нас антибыдловские бунты и даже революции. Однако быдло бессмертно, как мафия. Оно перетекает из эпохи в эпоху, подобно ртути, являясь всякий раз в новой ипостаси, в иных декорациях.