Скачать все книги автора Алексей Бабий

С утра работали. Нужно было связать два плота, поставить греби, сделать настил. Работа кипела.

— Замолотим по бутербродцу? — говорил время от времени предводитель, лучезарно улыбаясь.

Все бросали работу и шли «замолачивать».

После очередного ленча Саша Громов включал свой магнитофон, шеф ложился в палатку, выставив грязные комнатные тапочки, и читал «Науку и жизнь», купленную по случаю на автовокзале.

За день успели лишь связать плоты и вытесать гребь. Проходивший мимо катер поднял волну, которой эту гребь смыло за борт.

Леонид Колкин, студент первого курса КГУ, человек жизнерадостный и румяный, наслаждался благами цивилизации. Колхоз был позади. И каждая городская мелочь радовала глаз. Простирался перед Колкиным нанизанный на троллейбусные провода проспект Мира. С сытым гулом прожужжала мимо трудолюбивая пчёлка «медвытрезвителя». Прохожие шарахались из-под автомобилей, как глупые курыВялые [Добродушные] старухи[шки]рекламировали «Спортлото». На углу Мира и Перенсона помятый

Оно конечно, книга эта смешная. Иной раз до коликов насмеешься. Или даже ногами задрыгаешь. Это, значит, такой художественный эффект.

Смешная, в обшем книга. Но не очень. Можно даже сказать, что ничего смешного в ней нету. А если некоторые граждане и смеются, так это только от ихней несознательности. И над кем это вы, граждане, смеетесь? А над собой и смеетесь.

Вот, скажем, рассказ «Аристократа». Ну где тут смеяться? Это ж такой букет пахнет, что и смеяться-то нечему. Вот хоть героя возьми — это что же за морда за такая, что из-за одного лишнего пирожного устроил такой неcусветный скандал? Ну ладно, денег не хватило, но зачем даму заставлять дожирать. Заплочено, дескать. Про даму я вообще молчу. Что же за жизнь наша за такая, что на нее меж двух гривенников смотришь?

В те славные времена, когда администрация (которой, впрочем, тогда ещё не было) ещё слушала лекции и выступала на семинарах (чего, впрочем, тоже не было), так вот, в те славные времена, в группе М-51 (которая, впрочем, тогда называлась М-11), так вот, в те славные времена и в той славной группе жили-были два, хм, славных студента.

Сидели они, помнится, на лекции по матанализу, которой, впрочем, как раз не было: болел преподаватель. Именно это обстоятельство оказалось счастливым для будущего клуба и роковым для его будущих администраторов. Сидели они на этой самой лекции и читали увлекательную книжку «Физики продолжают шутить». Впрочем, книжки, как таковой, уже не было, были лишь обкусанные остатки от неё. Так вот, сидели эти два студента, читали себе книжку, и вдруг один из них, который потом стал наиглавнейшим администратором, с криком «а мы что, лысые, что ли!» выдрал клок волос у другого студента, который потом тоже стал наиглавнейшим администратором.

— Ты понимаешь, — говорит она, — я шла по улице, и мне было очень плохо. А тут как раз твой автобус. И я подумать не успела, а уже в нем. Я уже тут замерзла вся.

На жалость бьет, подумал он. Плохо ей стало. Она шла по улице, и стало ей плохо. Сколько он-то улиц исходил, сколько он их исходил!

Они стоят у подъезда. Есть хочется, и он перебирает в кармане ключи, но не трогается с места. Дома согреешься, раскиснешь, и все начнется сначала. Хватит! Морозец знатный, под тридцать, и любовь их уже давно на том же градусе. Померла так померла. Нечего тут.

Алиса, пятикурсница матфака, сидела под деревом и ждала распределения. Было скучно-скучно.

И тут она увидела… Ни за что не догадаетесь — ну, конечно же, Кролика. Только он был не белый, а черный, и часы у него были не карманные, а наручные. Кролик был очень энергичный и все время на эти часы поглядывал.

— Ух, и опаздываю же я, — озабоченно сказал Кролик. — Сразу в четыре места опаздываю. Такая вот ситуация. Адекватно, в общем. В рамках подхода. Ну, что там у вас?

Все события, описанные в рассказе, не имеют никакого отношения к нашей действительности. Совпадение ситуаций, фактов и фамилий может быть только случайным. На всякий случай автор стремился избегать каких бы то ни было фамилий.

Автор также снимает с себя ответственность за то, как будут истолкованы его аллегории, поскольку известно, что каждый судит в меру СВОЕЙ испорченности.

Не знаю, с чего и начать.

И не просто И.-С. Бах, а именно Иоганн-Себастьян. Вот уже сутки, как Иоганн стоял в узкой земляной яме, и над поверхностью торчала только его голова, а руки были связаны сзади колючей проволокой. На дворе октябрь, в Сибири в это время белые мухи летают, а здесь, в Европе, тепло, летали еще мухи обыкновенные, и пчелы вдобавок. Лицо Баха заплыло от бесчисленных укусов.

И.-С. Бах терпеливо раскачивал проволочный узел. Не то, чтобы он собирался бежать. Куда тут убежишь: мало того, что вокруг — четыре избы с особистами и стрелками, да к тому же сам ослаб до того, что ветер дунет — и улетишь. Но стоять без дела Иоганн не умел. До войны шоферил, слесарил, чинил будильники, паял посуду, собирал радиоприемники, а тут направил свою изобретательность на колючую проволоку. И, когда на другой день два стрелка, не напрягаясь особо (в Бахе тела оставалось чуть-чуть), выдернули его из ямы, узел уже был ослаблен и правая рука вынималась.

Ох, и надоела Петрову эта дверь! Не вся, только половина. Не сразу, а только сейчас, в пору судьбоносных преобразований. До того Петров на нее лет тридцать внимания не обращал. Ну дверь. Ну закрыта. Ну неудобно, конечно. Особенно в час пик. Но, думал Петров, раз полдвери закрыто, значит, так и надо. Значит, были соображения и резоны, и не Петрову эти соображения оспаривать.

А вот сейчас, когда кругом замазывались черной краской белые пятна, на партсобраниях призывали неустанно выявлять врагов перестройки — бюрократов, неформалов и прочих фашистов, Петров задумался: а почему, собственно? И написал предложение. Прошу, писал Петров, в порядке всенародного обсуждения проблем, связанных с повышением культуры обслуживания, рассмотреть и вопрос об открытии второй половины двери в булочной номер 8. Открытие вышеуказанной половины, писал Петров, приведет к повышению производительности труда, улучшит моральный климат и вообще будет очень хорошо.

Математиками не рождаются. Ими становятся. Считается, что для этого нужно пять лет учиться на матфаке. Я отучился именно столько, но только несколько часов из этих пяти лет позволяют мне считать себя математиком. Как девушка: была девушкой, девушкой, девушкой… а потом бац — она уже женщина, и это уже до самой смерти. До того, как я пошел сдавать зачет К. К. Джансеитову, я математиком не был, а после — сразу им стал. До самой смерти. Причем дело не в знаниях (их я не имел и не имею), а в подходе.

Науке известны три степени деградации математика: на первой он забывает интегральное исчисление, на второй — дифференциальное, а на третьей нацепляет университетский значок. Мною открыта четвертая стадия, доселе неизученная.

Это было еще при коммунизме, в 1979 году. Тогда еще были такие очереди за молоком: когда занимаешь в пять утра, до восьми ждешь, пока откроют магазин, до девяти — пока привезут молоко (если привезут), а уже потом начинается обыкновенная очередь с движением вперед. Вот в такой очереди я как-то стоял после бессонной ночи (недавно родилось дите).

Тут мне давеча приснился сон. Будто бы сплю я в какой-то гостинице, и меня будят среди ночи. Вежливо, но настойчиво. Продрал глаза — смотрю, мужик какой-то стоит в трусах и с ноутбуком. Пригляделся — ба, да это же Кириенко!

Чего это вы, говорю, Сергей, не помню, как по отчеству, честным людям спать не даете?

А он и говорит: ты, говорит, в методичке своей писал, что тебя, типа, среди ночи разбуди, и ты на любой вопрос по Экселу ответишь?

ПРИПЕВ: 

О, если бы начал жизнь сначала!
Я б конспекты, наверно, писал,
Я бы сессию в сроки сдавал,
Все бы лекции я посещал,
Я бы брал по частям интеграл…
Я бы ночи, наверно, не спал,
А спецтекст наизусть заучал,
А потом бы его излагал…
По лугам, по полям не скакал,
А в читалке весь день пропадал…

Без лишней скромности я буду говорить не об «Университетской жизни», а о своих с нею взаимоотношениях. Для меня это была веха, и очень важная.

«Университетская жизнь» — это как первая любовь. Первая моя публикация в самой настоящей газете (до того были только стенгазеты) произошла именно здесь, в УЖ N 8 за 15 октября 1972 года. Это была филиппика против деканата, посылающего студентов убирать мусор и не выдающего при этом спецодежды. Хотя заметка была опубликована в КВЧ (Клубе веселых чудаков), она была вполне дубовая. Юмором там и не пахло. К тому же я скрылся под псевдонимом «Группа студентов из М-21, М-22».

Вообще-то у него была другая кличка: Дед. А фамилия у него была Шадрин, и звали его Вениамин Александрович. Дед был тощий, морщинистый, при ходьбе его кидало во все стороны. Его длинные волосы, числом около полусотни, всегда стояли дыбом и в сочетании с вечно недобритым лицом придавали бы ему вполне уголовный вид, если бы не детски-заводные глаза и ласковая ухмылка.

Вот на эту ухмылку я и купился, по причине своей зелености, и предложил ему должность начальника машины в нашем ВЦ. Несмотря на почтенный возраст, Дед кипел идеями, идеям хода не давали. У меня был шанс помочь Циолковскому от информатики, и я этот шанс не упустил.

20.30 по владивостокскому времени. Во Владивостоке — напасть за напастью. То Наздратенко борется с Черепковым, то наоборот, то грянули морозы за 50 градусов, то налетел циклон и завалил все нафиг снегом. А сегодня еще и я к тому же приехал. Ну, типа — туфли помыть в Тихом океане. Надо сказать, что это — завершение последовательной программы. В Балтийском море я туфли мыл, в Черном вообще весь плавал, в море Лаптевых вынужденно погрузился по пояс.