Скачать все книги автора Алексей Анатольевич Бакулин

Аннушка Гулина была человеком тонким и непростым. Впервые я это понял, когда она читала свои стихи в нашей студенческой компании. Читая, она старалась произносить строчки безыскусно, почти скороговоркой, но при этом очень ловко вставляла в свое монотонное бормотание эффектные и как бы естественные паузы: то ей отдышаться надо, то шмыгнуть носом, или там — соринка ей в глаз попала, — но соринка это уже повод для долгой, гнетущей паузы. Еще она помогала себе бровями — поднимала одну бровь, другую, обе сразу, хмурила их — при этом прочие части лица пребывали в хладной неподвижности, даже губы почти не шевелились. Рост у Аннушки был такой, что все советовали ей всерьез заняться баскетболом, но она не любила спорт и всерьез занималась только поэзией.

Дом Петровны стоял за высоким глухим забором — чёрным забором, из толстых широких досок, а перед забором в сплошную зелёную тучу сливались слоистые кленовые кроны, а из-за забора густо свешивались рябиновые ветки, — разросшаяся рябина лезла из тесного двора, как тесто из квашни. Между клёнами и забором можно было пройти по узенькой дощатой панельке, которую осенью засыпали ягоды рябины — и пятна от этих ягод до снега чернели на длинных, серых досках.

Аннушка Гулина была человеком тонким и непростым. Впервые я это понял, когда она читала свои стихи в нашей студенческой компании. Читая, она старалась произносить строчки безыскусно, почти скороговоркой, но при этом очень ловко вставляла в свое монотонное бормотание эффектные и как бы естественные паузы: то ей отдышаться надо, то шмыгнуть носом, или там — соринка ей в глаз попала, — но соринка это уже повод для долгой, гнетущей паузы. Еще она помогала себе бровями — поднимала одну бровь, другую, обе сразу, хмурила их — при этом прочие части лица пребывали в хладной неподвижности, даже губы почти не шевелились. Рост у Аннушки был такой, что все советовали ей всерьез заняться баскетболом, но она не любила спорт и всерьез занималась только поэзией.

Прежде всего, хочу сказать: я ни в коем случае не настаиваю, что события описываемые здесь, могли происходить в действительности. Их не было. Но грань между тем, что было, и тем, что только могло быть — весьма тонка. Достаточно того, что главные герои этого повествования существовали в действительности, а остальное — игра случая.

Вы без труда догадаетесь, кого я имею в виду.

В 1927 году жил в Берлине молодой русский писатель. Звали его Кирилл Кириллович Нащокин. Он из России выехал вместе с родителями, едва-едва успев закончить гимназию, и писать-то начал уже в эмиграции. Кто-то сравнивал его с Гоголем — за некую веселую бедовость его творений, кто-то с Буниным — за отточенный, холеный стиль, но в общем все сходились на том, что в сущности сравнивать-то Нащокина не с кем: самобытный автор, хотя и немножко слишком самобытный, несколько чересчур. Кое-кого даже раздражала эта самобытность, и чем дальше, тем раздражала она больше… Ну, да я не об этом.

Я сотрудник православной газеты. Православный журналист.

И надо сказать, что сколько веков существует христианство, столько обходилось оно без журналистов и журналистики. И ничего: вполне успешно обходилось.

Что же такое случилось с человечеством, что в ХХ веке, а пуще того в XXI журналистика стала необходима Церкви, как воздух? (А это так, — можете поверить моему опыту).

Вопрос, как говорится, неоднозначный. И я не стану на него отвечать. Просто потому, что для обстоятельного, вразумительного ответа потребуется ещё одна книга. Скажу только: да, с человечеством что-то происходит; человечество ныне отрывается от собственного прошлого, как космический корабль от земли. Или, может быть, как цветок от родной клумбы: ещё поживёт какое-то время в вазе на столе, а потом… Впрочем, и космический корабль не сможет бесконечно бороздить, так сказать, просторы вселенной; настанет момент, когда придётся или вернуться домой, или погибнуть.

Сильвестр Афанасьевич соображал так, что до утра ему уже не дотянуть ни в коем случае. Нет, сударь, не получится. До села Собачьего, как сказали в селе Черный Двор, не меньше десяти верст, а ноги-то уже не живые, а к лицу-то словно рогожа прилипла, а борода в сосульку ушла, в животе один февральский мороз… «Иди, — сказали ему жители села Черный Двор, — иди, человече, ступай! Тебе что здесь помирать, что в лесу — одна корысть, а нам не надо, чтобы покойник на улице валялся, и без того печально живем». И Сильвестр Афанасьевич пошел через лес в село Собачье, десять верст по сугробам. Вышел — ещё день белый стоял, версты две прополз, тут, глядь: уже и тьма. «Ну, что ж, — думал себе Сильвестр Афанасьевич, — главное, что волков почему-то нет. Не надо бы волков-то. Замёрзнуть всё равно придется, а волки мне зачем?» Он шел, проползал сквозь сугробы, по-змеиному пересекал поляны, взмахивая руками и воображая, что плывет через озеро. Шапка его примерзла к голове и вместе с волосами и бородой образовала некое ледяное обрамление черному распухшему лицу, с на сторону скошенным синим носом и отвисшими губами. «Живу ещё, — соображал Сильвестр Афанасьевич, — Сколько жизни-то в человеке!.. Раньше бы и не поверил, что такое возможно, а теперь вот — ничего. Два дня не евши, весь обмороженный, — ползу, сударь, ползу! Еще поди-ка и до Собачьего доползу. А в Собачьем мне скажут: ползи, барин, дальше! И дорогу укажут — люди-то всё добрые… А мне, признаться, и не надо села этого, Собачьего. Устал я от людей, не хочу их видеть, хочу тут замерзнуть, в лесу». — «Но тогда, — рассуждал он дальше, — тогда, сударь, зачем ты ногами-то дёргаешь? Зачем руками загребаешь? Ляг тут, под ёлочкой, свернись клубочком и ку-ку! Тихо, мирно, хорошо. Нет же — ползёт и ползёт! Вот сейчас до этой ели доползу и там остановлюсь». Но не останавливался он, а полз дальше и сам удивлялся своим отмороженным конечностям, которые никак не хотели угомониться, не хотели закостенеть, покрыться инеем, а несли куда-то Сильвестрово туловище, хотя вовсе не могли знать, ждёт ли их спасение там, куда они так торопятся. Сильвестр и по сторонам не глядел, а влачился лицом по снегу, думая о чем-то своём, далёком, во всём полагаясь на упорные свои руки и ноги. Время от времени посещала его мысль о волках, и представлялось ему тогда, что вот ходят волки вокруг и дивятся: ползет какой-то — не то улитка, не то жук, странное что-то, — зачем его есть, оно может несъедобное, отравишься ещё! И смеялся Сильвестр таким мыслям, тихо, уютно смеялся и не замечал того, что руки и ноги его, несмотря на всё своё упорство, начали сдавать, что они уже не двигают тело, а только бьют по снегу, как рыбьи плавники о днище рыбацкой лодки. Сильвестру же, напротив, казалось, что именно теперь-то он развил скорость поистине удивительную, что летит он сквозь лес, словно щука сквозь водоросли, и уже скоро достигнет села Собачьего…

Прежде, чем взяться за мой рассказ, прочите, пожалуйста, отрывок из «Глаголицы», древней поэмы, найденной Олегом Новосёловым и переведённой на русский язык двумя неизвестными мне людьми. Олег Васильевич Новосёлов, знаменитый редактор журнала «Сумрак». Он втянул меня в неприятную историю, а история-то сама началась из-за этой древней — якобы! — поэмы. Я, собственно, ещё не решил, подлинник это, или стилизация под некий доисторический эпос. Судя по тому, какие страсти вокруг неё разгорелись, можно предположить, что «Глаголица» — подлинник. Впрочем, не утверждаю. Так или иначе, предлагаю вам прочесть первые её страницы и честно предупреждаю, что никакой связи с дальнейшим рассказом вы в них не найдёте, разве что…

Книга известного петербургского православного публициста Алексея Бакулина представляет читателю свежий, нередко парадоксальный, взгляд на историю, культуру и современность России. Лауреат всероссийской  премии им. А.К. Толстого представляет читателям свои избранные статьи как на самые злободневные, так и на вечные, непреходящие темы. Всё в России так или иначе обращается к её имперской миссии, которую следует понимать не в традиционной европейской, но в особой, глубинной трактовке.

В мире может быть только одна Империя, - все прочие страны, называющие себя таким именем и претендующие на такую роль, сильно заблуждаются на свой счёт. Как в капле росы Империя - земное предвосхищение Царства небесного - отражается в каждом дне русской истории, в каждой человеческой душе, в каждом произведении русского искусства. Эту мысль, в конечном счёте, и хочет донести автор до своих читателей, пусть и несколько неординарным способом.

Житие святой блаженной старицы Матроны Московской известно всем православным. Разумеется, в этом житии остаётся множество белых пятен: путь блаженной Матронушки зачастую шёл тайно, скрыто от мира. Это относится и к "фактам биографии", и в куда больше степени — к жизни духа святой подвижницы. "Чужая душа — потёмки," — говорим мы о наших ближних. Душа святого — ярчайший свет, непереносимый для наших глаз, и в этом свете мы можем разглядеть куда меньше, чем в привычных наших потёмках.

Здесь нет попытки проникнуть в душу русской юродивой ХХ века: это просто раздумья над всем известными страницами её жития. И, поскольку святые по-прежнему живут рядом с нами, — здесь даётся несколько свидетельств этой жизни: письма людей, на чьи молитвы откликнулась Матронушка.